Наши партнеры
Fcrostov-live.ru - Ростов и покинул последнюю строчку в таблице новости новости ростов футбол.

Дуэль Лермонтова с Мартыновым. "Я хотел испытать его..."

Алексеев Д., Пискарев Б. "Я хотел испытать его..." // Дуэль Лермонтова с Мартыновым: (По материалам следствия и военно-судного дела 1841 г.): [Сборник]. — М.: Русслит, 1992. — С. 76—93.


«Я ХОТЕЛ ИСПЫТАТЬ ЕГО ...»

...Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул в первый раз курок.

                      А. С. Пушкин

15 июля 1841 года в семь часов пополудни в Пятигорске у подножия горы Машук отставной майор Н. Мартынов убил на дуэли своего давнего и хорошего знакомого М. Лермонтова...

С момента гибели поэта минуло полтора века, но причины и обстоятельства его ссоры с Мартыновым в доме генеральши Верзилиной и по сей день остаются неясными. Правда, роковое объяснение случилось без свидетелей и биографам Лермонтова остается только теряться в догадках. Действительно, трудно поверить россказням Мартынова, что, мол, поводом для поединка послужили всего-навсего насмешки, эпиграммы и карикатуры Лермонтова или же та давнишняя, еще 1837 года, история с пропавшими якобы по вине поэта дневниками и письмами сестер Мартынова. Увы, следует признать, что ответы на эти загадки противники унесли с собой в могилу.

Много спорного и неясного и в событиях самой дуэли, однако все попытки проникнуть в ее тайны упираются в недостаток достоверных сведений и неопровержимых доказательств. Да, в так называемом «дуэльном досье» накопилось за минувшее столетие предостаточно материалов и документов, весьма, впрочем, далеких от исторической истины. В самом деле, вся эта пестрая мозаика из фрагментов подлинных фактов, искусного вымысла, мистификаций, преданий и мифов составилась по воспоминаниям, письмам и устным рассказам современников поэта, которые сами не были очевидцами пятигорской трагедии. Тут мы можем посетовать на то, сколь велики провалы исторической памяти, а читатель вправе задать резонный вопрос: неужели не осталось свидетельств участников поединка?

Да, такого рода документы существуют. Мы дотошно проследим за всеми обстоятельствами их появления на свет и таким образом извлечем двойную пользу из наших разысканий: уясним значение этих свидетельств, а затем с их помощью попробуем обосновать новую «следственную версию» событий дуэли.

При императоре Николае Павловиче о смерти опального поэта упоминать в печати строжайше запрещалось. Достаточно сказать, что и тридцать лет спустя после дуэли всех воспоминаний о Лермонтове едва набралось на книжицу небольшого формата. А когда в начале шестидесятых годов, уже в эпоху царя-«освободителя», с имени поэта и его произведений сняли, наконец, печать забвения, то оказалось, что из пяти участников дуэли в живых осталось лишь двое: Мартынов и один из секундантов, князь А. Васильчиков.

Мы не станем доискиваться, какие были между ними отношения в первые два десятилетия после поединка, поскольку не располагаем необходимыми сведениями. Важно лишь то, что вскоре после событий, о которых еще пойдет речь, бывшие соучастники сделались непримиримыми врагами, что называется, до гробовой доски. Взаимная ненависть быстро развязала им языки. Мы воспользуемся «плодами» этой вынужденной откровенности, дабы попытаться пролить новый свет на события дуэли. Разумеется, мы не беремся окончательно решить эту сложную задачу, а лишь предложим вниманию читателей несколько догадок, которые кажутся нам верными. А теперь возвращаемся к тем событиям, что разыгрались после поединка.

Уже 16 июля пятигорским комендантом Ильяшенковым было наряжено следствие и дело к производству принял Окружной суд. Гражданское правосудие, отдадим ему должное, твердо вознамерилось установить истину: два раза — 17 июля и 13 сентября — обвиняемым было предложено письменно ответить на весьма каверзные вопросные пункты, а стряпчий Ольшанский с пристрастием расспрашивал Мартынова.

Совершенно очевидно, что дотошная следственная комиссия пыталась выяснить «...пал ли Лермонтов от изменнической руки убийцы, прикрывавшегося одною дуэльною обстановкою, или же был убит на правильном поединке с совершенным уравнением дуэльных случайностей». Возможно правосудию и удалось бы докопаться до сути, а биографам поэта не пришлось бы на протяжении вот уже ста с лишним лет ломать копья, но дело повелением Николая I было передано в судное отделение штаба отдельного Кавказского корпуса с категорическим предписанием — окончить его немедленно и представить в Петербург на высочайшую конфирмацию.

Военный суд длился четыре дня и свелся к пустым формальностям. 3 января 1842 года дело доложили августейшему монарху и тот повелеть соизволил: «...Майора Мартынова посадить в крепость на гоубтвахту (т. е. гауптвахту — прим. авт.) на три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого

во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжелой раны».

Вообще-то секундантов было четверо, но участие в поединке князя С. Трубецкого и близкого друга поэта А. Столыпина-Монго от суда утаили. Как и поэт, они были в опале у Николая I. Прежде чем расстаться, пять соучастников дуэли дали, как утверждал впоследствии Васильчиков, «...друг другу слово молчать и не говорить никому ничего другого, кроме того, что ... показано на формальном следствии». Мы не будем гадать, чем они скрепили свой договор, но из этих слов князя видно, что тщетно было бы считать за истину материалы судного дела. Правда, извлечь кое-что из него все-таки возможно: выяснить, например, что же именно хотели утаить обвиняемые от суда, чем мы в дальнейшем и воспользуемся.

Прошли годы... И чем выше вставала из забвения звезда поэтического гения Лермонтова, тем невыносимей становилась жизнь Мартынова. «Гнев общественный всею силою своей обрушился на Мартынова, — писал его современник И. Забелло, — и перенес ненависть к Дантесу на него; никакие оправдания, ни время не могли ее смягчить. Она преемственно сообщалась от поколения к поколению... В глазах большинства Мартынов был каким-то прокаженным». В старости он делил свое время между домом в Леонтьевском переулке и крупной карточной игрой в Английском клубе. Стал мистиком, занимался в своем кабинете вызыванием духов и, как вспоминал князь В. Голицын, учившийся с его сыновьями, «...как нельзя лучше оправдывал кличку «Статуя командора». Каким-то холодом веяло от всей его фигуры, беловолосой с неподвижным лицом, суровым взглядом...».

Все смелее осуждают его в газетах и журналах. Каждый год в день дуэли отправлялся он в один из окрестных подмосковных монастырей замаливать свой смертный грех, уединялся там и служил панихиду «по убиенному рабу божьему Михаилу».

Вряд ли убийца поэта поддерживал какие-либо связи с другими участниками поединка и вообще питал к кому-либо из них дружеские чувства после всего, что они все вместе содеяли. Шрамы взаимных счетов и обид не исчезают. Должно быть, испытывал Мартынов некое удовлетворение, когда в могилу один за другим сходили свидетели его преступления. Первым погибает в 1847 году на Кавказе М. Глебов, в 1858 году умирает в далекой Флоренции ближайший друг поэта А. Столыпин-Монго, а год спустя — «тишайший» и незаметный князь С. Трубецкой. Правда, здравствовал еще князь Васильчиков, но он предпочитал пока что помалкивать...

Здесь судьбе было угодно властно вторгнуться в размеренную московскую жизнь Мартынова и спокойное сельское бытие князя Васильчикова. Событиям свойственно развиваться непредсказуемыми путями и поначалу ничего вроде бы не предвещало грядущего жестокого столкновения между двумя соучастниками дуэли. Но тлеющие угли подспудного конфликта только и ждут, когда кто-нибудь их разворошит, дабы вновь разгореться ярким пламенем.

В 1867 году выходит книга А. Любавского «Русские уголовные процессы», где в одном из очерков впервые излагалось существо дела «О предании военному суду отставного майора Мартынова, корнета Глебова и титулярного советника князя Васильчикова, за произведенный первым с поручиком Лермонтовым дуэль, от чего Лермонтов помер». Автор как опытный юрист добросовестно привел два варианта описания дуэли, воспользовавшись для этого соответственно ответами Васильчикова и Мартынова на вопросы следственной комиссии.

Васильчиков показал, в частности, следующее: «...Дуэль была назначена на расстоянии 15 шагов, но от барьера в каждую сторону отмерено было еще 10 шагов, где противники должны были первоначально стать. Особого права на первый выстрел по условию никому из них дано не было; каждый мог стрелять или стоя на месте или подойдя к барьеру. Когда Лермонтов и Мартынов стали на крайних точках отмеренного между ними расстояния, то один из секундантов подал знак рукою, и они по сему знаку сойдясь к барьеру, остановились. Первым выстрелил Мартынов и нанес Лермонтову рану в правый бок навылет (курсив авт.), от которой Лермонтов мгновенно умер, не успев даже выстрелить...».

Ответ Мартынова был приведен в книге почти дословно: «...По условию дуэли каждый имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру. Он, Мартынов, первый подошел на барьер, ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок (курсив авт.)».

Любавский воздержался от каких-либо комментариев показаний обвиняемых, но наблюдательный читатель приходил к заключению, что они двусмысленны и неполны. Еще раньше в обществе ходили разные темные слухи, что, мол, Лермонтов был убит с нарушением негласных правил дуэли, и вот теперь они находили свое подтверждение. В самом деле, у тогдашнего читателя, хотя он и не знал о сговоре обвиняемых, а в деле видел абсолютную истину, все же возникали после сопоставления подчеркнутых нами фраз недоуменные вопросы: так остался все-таки Лермонтов на месте после сигнала секунданта или же подошел к барьеру, как и Мартынов, и целился ли вообще поэт в своего противника? Ответы повисали в воздухе и возбуждали интерес у многочисленных поклонников поэта, литераторов и историков.

Итак, публика заговорила в открытую об этом историческом поединке. И с этого момента события вокруг Мартынова и Васильчикова начинают стремительно нарастать...

Два года спустя после выхода в свет книги Любавского, известный историк и публицист М. Семевский обращается с письмом к Мартынову, где велеречиво просит его рассказать общественности о дуэли и искренним признанием облегчить душу. Одновременно Семевский проделывает такой коварный ход: помещает свое письмо в журнале «Вестник Европы» и таким образом оно становится достоянием гласности.

Откровенно говоря, сей поступок трудно было назвать благородным, но, увы, таков был вообще образ действий милейшего Михаила Ивановича, которого его современники не стеснялись называть «...вертлявым господином, ловко умеющим ловить рыбу в мутной воде». Семевский не стеснялся в средствах добывания для своего журнала «Русская старина» интересовавших его сведений, и недаром М. Салтыков-Щедрин относил его к фельетонистам-историкам, которые «...не задаются в своих трудах никакою идеею и тискают в печатные статьи нимало не осмысленные материалы, открытые где-нибудь в архивах или частных записках».

Мартынов в ответном послании заявил, что, мол, «...злой рок судил быть ему орудием воли провидения» и посему говорить о Лермонтове он не вправе, а «принять же всю нравственную ответственность этого несчастного события на себя одного не в силах...». В конце письма он предложил Семевскому адресоваться к князю Васильчикову, ибо тот «...вероятно, не откажется сообщить о дуэли все подробности, а равно и об обстоятельствах, ей предшествовавших».

Это был уже открытый вызов князю и пронырливый Семевский незамедлительно им воспользовался: в 1870 году он помещает письмо Мартынова в своем сборнике «Материалы для биографии Михаила Юрьевича Лермонтова». Михаил Иванович не удержался и похвалился своим читателям, что располагает еще и воспоминаниями друзей поэта Л. Арнольди, Д. Столыпина и А. В-ва. Семевский фамилию этого человека не назвал, но она была секретом полишинеля: под аббревиатурой «А. В-в» скрывался князь Васильчиков.

Как впоследствии выяснилось, Семевский действительно побывал у князя и взял у него «интервью», которое и было обнаружено уже в наше время в архиве журнала «Русская старина». Каким образом Михаил Иванович заставил Васильчикова разговориться, мы не знаем. Возможно, он намекал князю на некие признания Д. Столыпина — брата уже умершего секунданта А. Столыпина-Монго, или показывал еще не опубликованный ответ Мартынова. Так или иначе, но Васильчиков кое-что о дуэли сообщил — об этом мы еще скажем — оговорив, правда, требование не оглашать в печати свою фамилию.

Но не один только Семевский решил заняться частным расследованием событий последних дней жизни поэта. По следам Лермонтова в Пятигорск отправился и писатель П. Мартьянов, которому было суждено стать своего рода «катализатором» будущего конфликта Мартынова и Васильчикова. Уже в октябрьском номере журнала «Всемирный труд» за 1870 год, т. е. всего несколько месяцев спустя после выхода сборника М. Семевского, он сообщил публике о своих встречах и разговорах со старожилами Пятигорска, в частности, с отставным майором В. Чилаевым, в доме которого квартировали летом 1841 года Лермонтов и Столыпин-Монго. «Желая, по возможности, осветить мрак, окружающий последние моменты жизни поэта», Мартьянов высказал сомнение в том, что смертельно раненный поэт скончался на месте поединка, и, кроме того, поведал об одном местном предании, которое заслуживает, чтобы его привести полностью...

«... Мартынов, подойдя к барьеру, — пишет Мартьянов, — и видя, что Лермонтов опустил пистолет, закричал ему: «Лермонтов, стреляй, а не то убью» — Я не имею обыкновения стреляться из-за пустяков, отвечал презрительно Лермонтов. «А я имею обыкновение», возразил Мартынов и выстрелил». «...Рассказу этому, — продолжает Мартьянов, — может придать значение показание самого Мартынова. На суде он показал, что «...первый пришел на барьер, ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок». Очевидно, что события дуэли в этом, как выразился Мартьянов, «характеристическом анекдоте» уже смахивали на убийство, ибо Мартынов стрелял в поэта, выказывавшего свое явное нежелание драться, но Мартьянов, по-видимому, сознательно сгустил краски в своем рассказе, желая произвести впечатление на Васильчикова и Мартынова. Двенадцать лет спустя, в своей книге «Дела и люди века» он жаловался, что редакция «Всемирного труда» побоялась опубликовать все его разоблачительные материалы при жизни Мартынова и Васильчикова.

Нет необходимости говорить, как со все возраставшими вниманием и беспокойством следил за этими публикациями князь Васильчиков. Настойчивые и энергичные поиски Мартьяновым новых фактов и сведений о дуэли его весьма тревожили. Бог знает, до каких нелепостей он еще докопается! Ведь вот в своей статье он раскрыл секрет полишинеля Семевского, написав, что «...причины, послужившие поводом дуэли, будут разъяснены с выходом в свет более подробных сведений, доставленных издателю сборника некоторыми из друзей поэта, как-то г.г. Л. Арнольди, князем А. Васильчиковым и Д. Столыпиным». И теперь все взоры в России обращены к Васильчикову. Князь прекрасно понимал, что его упорное молчание после публичного вызова Мартынова современники и потомки могут расценить как желание скрыть правду о дуэли. По-видимому, он уже раскаивался в том, что позволил себе откровенничать с Семевским, который поставил его в нелепое положение. Во всяком случае заметки Михаила Ивановича никогда света не увидели, а князь решился действовать самостоятельно. Обстоятельства требовали поспешать. Ведь среди «информаторов» Семевского числился Д. Столыпин и Васильчиков мог только гадать, что таилось в его записках. А как знать: завтра на столе у Семевского могли оказаться мемуары и Глебова, и Трубецкого, и даже Мартынова, подлинность которых могла и не интересовать Михаила Ивановича. Как известно, он не гнушался помещать в своем журнале и мистификации. Итак, дальнейшее промедление грозило обернуться блестящему аристократу и известному ученому грядущим бесчестием.

В 1872 году Васильчиков нарушает данный им тридцать лет назад «обет молчания» и помещает в солидном журнале «Русский архив» короткую заметку под названием «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым», где приоткрывает завесу над потаенными подробностями трагического поединка. Князь, не отказываясь от своих показаний на суде, признал, что Лермонтов не целился в Мартынова и после сигнала Глебова к началу поединка остался стоять на месте боком к своему противнику, заслоняясь рукой и пистолетом по всем правилам опытного дуэлиста. «...Я молчал бы и теперь, если бы Мартынов не вынудил меня говорить, — заявил Васильчиков впоследствии первому биографу поэта П. Висковатову, — ...я имею полное основание думать, что он сам некоторым лицам сообщал подробности, несогласные с действительностью или, по крайней мере, оттеняя дело в свою пользу». Это утверждение князя, как мы увидим из дальнейшего, соответствовало действительности. Правда, Васильчиков решительно отверг предположения Мартьянова, что во время поединка противники якобы обменивались какими-то репликами.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что Мартьянов оказался в сущности прав, когда предугадал поведение Лермонтова во время дуэли, а в повествовании Васильчикова прозвучала непрекрытая угроза в адрес Мартынова. Так князь надеялся заставить чересчур болтливого убийцу поэта держать, что называется, язык за зубами, как бы говоря ему словами одного из героев шекспировской трагедии: «...я правду о тебе порасскажу такую, что хуже всякой лжи». И вместе с тем он бросает Мартынову в лицо такую фразу: «Если в подробности вкрались ошибки, то я прошу Мартынова их исправить...».

Можно себе представить, как возмутился Мартынов на сей выпад князя. И мертвый поэт торжествовал над ним! Незамедлительно отправляет Мартынов в «Русский архив» копию одной из тех записочек, что посылали якобы ему во время следствия Глебов и Васильчиков. Желание у него одно: оправдаться, во что бы то ни стало оправдаться! В этих самых записочках-«шпаргалках» секунданты настойчиво указывали Мартынову, что и как отвечать на письменные вопросные пункты следственной комиссии. В сопроводительном письме редактору журнала

П. Бартеневу Мартынов утверждал, что, мол, «...эта переписка света никогда не видела, но способна пролить немалый свет на темные стороны дуэли».

Известно, что Бартенев симпатизировал убийце поэта и всячески старался обелить его в общественном мнении. Но при всем желании оказать ему услугу, решился обнародовать эту самую записочку (к тому же и не полностью) только после смерти и Мартынова, и Васильчикова. Необходимо отметить, что происхождение записочек секундантов и других, так называемых, «лермонтовских бумаг» в архиве Мартынова темно и загадочно, поэтому мы прервем наше повествование и поближе с ними познакомимся.

Скажем сразу: переписка секундантов с Мартыновым бесследно исчезла... Мы знаем о ней только из публикации «Русского архива» в 1893 году, и, стало быть, провести техническую экспертизу этих документов, т. е. установить кем и когда они написаны, увы, уже невозможно. А вот мартыновские черновые, предварительные ответы на вопросные пункты следственной комиссии (17 июля) и Окружного суда (13 сентября), откуда, между прочим, исследователи и почерпнули перечень «подлинных», как они полагают, условий дуэли, сохранились и попали в Пушкинский дом. Правда, за истекшие почти семьдесят лет никто их тщательно и не обследовал...

Конечно, у нас нет пока оснований заподозрить Мартынова в фальсификации, но вот на что следует обратить внимание. Хорошо известно, что он страстно желал оправдаться перед судом истории в своем преступлении и выбрал, надо сказать, единственно «верный» в его положении способ защиты, который, по его мнению, отчасти снимал с него вину за содеянное: везде представлял себя «орудием провидения» и несчастной жертвой интриг секундантов — они, мол, «раздули ссору». «...Мартынов всегда хотел, чтобы мы его обелили, — вспоминал Васильчиков. — Это было заметно во время следствия над нами, когда Мартынов боялся все, что мы недостаточно защитим его...»

Но слова — словами, а Мартынову нужно было запастись вещественными доказательствами зловещего вмешательства секундантов и в его ссору с Лермонтовым, и в ход поединка, и в правосудие. А записочки и черновые «правдивые» ответы на вопросные пункты как нельзя лучше свидетельствовали в его пользу: черновые ответы — о искреннем раскаянии Мартынова и желании помочь правосудию, а записочки — о вынужденном подчинении грубому давлению секундантов, угрозами, заставившими его изменить показания. Разумеется, все сказанное — пока что только предположение. Важно лишь то, что Мартынов придавал этим документам большое значение и тщательно их хранил.

Бартенев, как мы уже сказали, опубликовал одну из записочек только в 1885 году, четыре года спустя после кончины князя Васильчикова и десять лет спустя после смерти Мартынова. Но тут сразу же возникает вот какой вопрос: что же помешало редактору сделать то же самое, скажем, в 1872 году, сразу же по получении записочки Мартынова и, так сказать, «по горячим следам» статьи князя? Почему, наконец, Мартынов предложил Бартеневу не все записки сразу, а сперва лишь одну?

Рискнем предположить, что та первая записочка была как бы пробным его «шаром»: сойдет или не сойдет она за подлинную. Очевидно, Бартенев — старый опытный литературный делец — заподозрил неладное. Мы не знаем, показывал ли он записочку Васильчикову, но можно утверждать, что князь признал бы ее за подложную. Разумеется, Бартенев вовсе не горел желанием стать участником скандала или, не дай Бог, судного процесса и напечатал записку, когда все заинтересованные лица уже переселились в мир иной.

Но вот тут возникает еще один вопрос: почему же всем другим бумагам из архива Мартынова, в том числе и его незаконченным воспоминаниям о поэте, пришлось ждать публикации в «Русском архиве» еще долгих восемь лет? Неужели же родственникам Мартынова не хотелось побыстрее «реабилитировать» его и они попытались сделать это только в 1893 году, уже после выхода в свет в 1891 году первой фундаментальной биографии поэта П. Висковатова, где солидное место было отведено Васильчикову и его воспоминаниям, и сенсационных статей П. Мартьянова в 1892 году и год спустя его книги «Дела и люди века»? Мы не будем строить догадки, но вот одна любопытная деталь: князь Д. Оболенский, автор публикации бумаг Мартынова, наотрез отказался показать их Мартьянову, у которого был, что называется, нюх на литературные мистификации особенно там, где это касалось биографии и творчества Лермонтова. Оставим пока загадку бумаг Мартынова — она еще ждет своего исследователя — и посмотрим, чем же закончилась заочная ожесточенная полемика между Мартыновым и князем Васильчиковым.

В 1875 году Мартынов умирает, так и не сумев при жизни печатно отомстить своему врагу. А вскоре Васильчиков делает сенсационное признание «для потомства и истории» П. Висковатову, пояснив при этом, что «...в печать проскочило кое-что из сведений не в пользу Лермонтова», и поэтому он больше «...не считает себя обязанным молчать, и что поведение Мартынова снимает с него необходимость щадить его».

Князь был человеком умным и дальновидным и прекрасно понимал, что после всего случившегося между ним и Мартыновым и вслед за вмешательством прессы, ему выгоднее поведать маститому биографу близкую к истине версию дуэльных событий.

В противном случае всегда отыщутся «очевидцы» и проворный журналист, которые быстро заполнят легендами и мифами эту лакуну.

И все же Васильчиков — он скончался в 1881 году — не был до конца откровенным и не решился из предосторожности раскрыть ту тайну, что связывала секундантов с Мартыновым. Он только весьма прозрачно намекнул Висковатову на два преступления, которые они утаили от суда, а потом пытались всеми силами скрыть от общественного мнения и упорно хотели переложить друг на друга. Здесь мы и предложим читателю обещанную ранее догадку, а для этого необходимо восстановить подробности роковой дуэли. Но прежде чем приступить к этому, поясним, почему мы воспользуемся в основном воспоминаниями князя Васильчикова.

Увы, как это ни прискорбно признать, но все иные свидетельства о дуэли и с юридической, и следственной точек зрения сомнительны и противоречивы. По ним хорошо писать романы и повести, а не вырабатывать версии. В большинстве своем — это письма современников поэта с пересказом из вторых и третьих рук слухов и домыслов, бытовавших в тогдашнем обществе, или же сообщения разных лиц (либо со ссылками на таковых) из пятигорского окружения Лермонтова, пристрастных, разумеется, в своем отношении к поэту. Сразу же после дуэли «водяное общество» разделилось на два противоположных лагеря: одни — их было большинство — резко порицали Мартынова, другие — не менее горячо его оправдывали, и подобное «противостояние» не могло не породить самых противоречивых мнений, которые кругами расходились по России и порождали уже вовсе нелепые, но устойчивые мифы и «предания». К тому же некоторые воспоминания появлялись на свет много лет спустя после событий 1841 года, вслед за статьями Васильчикова, Мартьянова, Висковатова, и время, естественно, внесло свои коррективы в оценки и суждения их авторов.

Как было бы просто нарисовать совершенно неуязвимую от критики картину поединка, сопоставив воспоминания всех его участников. Но, увы, Глебов, Столыпин и Трубецкой не оставили нам ни единой строчки. Конечно, не каждый образованный человек середины XIX века доверял свои мысли, сомнения, переживания дневнику или испытывал неодолимую потребность к писанию мемуаров, но такое объяснение вряд ли будет в данном случае убедительным. Ладно бы секунданты, но и их родственники хранили по поводу дуэли совершенное и красноречивое молчание, которое еще ждет своего осмысления. Ведь взять вот Мартынова: он так и не решился поверить бумаге историю ссоры и дуэли, но щедро зато делился «воспоминаниями» о минувшем со своими родными и доверенными людьми. Впрочем, все они оказали Мартынову плохую посмертную услугу: в повествованиях господ Бейтлинга из Ардатова и Пирожкова из

Ярославля, которые были напечатаны в журнале «Нива» в 1885 году, и в рассказе сына Мартынова — он появился в 1898 году и не в «Русском архиве», а в каком-то «Русском обозрении»! — подробности поединка настолько баснословно различны, что у любого непредвзятого читателя исчезают последние сомнения относительно «искренности» Мартынова и его услужливых посредников. Впрочем, во всех своих рассказах Мартынов продолжал твердить одно: что, мол, «приятели раздули ссору», сами назначили жестокие условия дуэли, Лермонтов в него целил, а он «вспылил» и спустил курок — «ни секундантами, ни дуэлями не шутят...». Но оставим Мартынова и перенесемся в прошлое, в летний вечер 15 июля 1841 года...

...Было шесть с половиной часов пополудни, когда противники и секунданты съехались вместе в четырех верстах от Пятигорска и выбрали место для поединка на дороге, ведущей в селение Николаевское. Собиралась гроза. Мартынов был мрачен и зол. Столыпин обратил на это внимание Лермонтова, но тот только пожал плечами и презрительно усмехнулся.

Секунданты начали необходимые приготовления к дуэли. Кто-то из них воткнул в землю шашку, сказав: «Вот барьер». Глебов бросил фуражку в десяти шагах от шашки, но длинноногий Столыпин, делая большие шаги, увеличил дистанцию. «Я помню, — говорил князь Васильчиков, — как он ногою отбросил шапку, и она откатилась на некоторое расстояние. От крайних пунктов барьера Столыпин отмерил еще по 10 шагов, и, как пишет князь, «...разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов». Дуэлянтов поставили на скате дороги, около двух кустов: Лермонтова лицом к Бештау, следовательно, выше, Мартынова ниже, лицом к Машуку, и вручили им заряженные дальнобойные пистолеты знаменитой оружейной мастерской братьев Кухенройтеров. Лермонтов расстегнул сюртук, Мартынов снял черкеску...

Здесь надобно еще раз прервать повествование и пояснить читателю о значении и месте дуэлей в жизни тогдашнего общества.

В России дуэли между дворянами были запрещены законом вплоть до 1896 года. Уже воинский устав Петра I карал смертной казнью сам выход на поединок. Правда, столь жестокое наказание ни разу не применялось и служило исключительно средством устрашения. В царствование Николая I участники дуэли, как и всякого «умышленного смертоубийства», подлежали лишению всех прав состояния, наказанию шпицрутенами и ссылке в каторжные работы. И тем не менее дуэли процветали: согласно сословным понятиям и предрассудкам того времени поединок считался действенным и благородным средством удовлетворения оскорбленной чести.

Поединок считался честным и одобрялся светом, если отвечал следующим непременным требованиям: проводился по заранее утвержденному между противниками соглашению, в соответствии с бытовавшими правилами и обычаями и с полным «...уравнением всех дуэльных случайностей». Дуэльное соглашение и правила должны были неукоснительно исполняться и дуэлянтами, и секундантами, в противном случае поединок, независимо от его исхода, рассматривался как бесчестный поступок или «изменническое убийство». Нарушителям грозило нечто большее чем преследование по закону: позорное изгнание из благородного общества, что было равносильно гражданской смерти.

О правилах дуэли следует сказать особо — эти сведения помогут нам в расследовании. В России, в конце тридцатых и сороковых годов прошлого века, правила регламентировались сложившимися к тому времени национальными обычаями, на которые уже оказал свое влияние кодекс графа де Шатовиллара, выпущенный во Франции в 1836 году. Интересно, что в разработке этого авторитетнейшего в своем роде документа участвовало сто самых родовитых французских аристократов. Кодекс определял степень и тяжесть нанесенного оскорбления, правила и порядок выработки секундантами соглашения между противниками, организацию самого поединка, обязанности и права секундантов и дуэлянтов, разновидности дуэлей на шпагах и пистолетах и, наконец, наказания за нарушения условий поединка.

На Кавказе, где уже длительное время велись боевые действия, дуэли происходили на более суровых условиях, а мелкие формальности во время поединка соблюдались не столь строго, как, скажем, в Петербурге. Вспомним хотя бы дуэль Печорина и Грушницкого в романе «Герой нашего времени». Так, по правилам, секундантам надлежало выбирать для поединка ровную местность, а противников расставлять только по жребию. Из рассказа Васильчикова следовало, что Лермонтова и Мартынова секунданты развели по местам по своему усмотрению и к тому же площадка на дороге была покатой, что вроде бы нарушало изначально принцип равенства для противников. Правда, это утверждение документально не подтверждается: в специальном акте следственной комиссии, осматривавшей 16 июля 1841 года место поединка в присутствии арестованных секундантов, о неровностях площадки ни словом упомянуто не было.

Как мы знаем, все обвиняемые об условиях поединка на следствии показали одинаково кратко, предусмотрительно не вдаваясь в детали. Вот что сказал Васильчиков: «Об условиях стрелять ли вместе или один после другого не было сказано, по данному знаку сходиться — каждый имел право стрелять, когда заблагорассудится». Между тем, в уже упоминавшихся нами черновых ответах Мартынова на вопросные пункты условия поединка якобы были следующими. «...1-е — каждый имеет право стрелять, когда ему угодно, стоя на месте или

подходя к барьеру. 2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы. 3-е. После первого промаха противник имел право вызвать выстрелившего на барьер. 4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено...».

Последний пункт в этом списке гласил, что поединок мог возобновляться на прежних условиях до трех раз, а все пункты вместе нарочито подчеркивали жестокий характер поединка, навязанный якобы стараниями секундантов. О их происках красноречиво свидетельствовала записочка, якобы написанная Глебовым и адресованная в тюрьму Мартынову: «...Я должен писать, что уговаривал тебя на условия более легкие, если будет запрос. Теперь покамест не упоминай об условии трех выстрелов...». Но вернемся к рассказу Васильчикова.

Противники начинали сближение друг с другом по команде «сходись!». Особенного права на первый выстрел по условию никому не было дано. Каждый мог стрелять, стоя на месте или подойдя к барьеру, или на ходу, но непременно между командами «два» и «три» (курсив авт.). Это чрезвычайно важное свидетельство нуждается в отдельном пояснении, которое поможет лучше понять суть разыгравшейся минуту спустя трагедии.

Кодекс и обычаи гласили: противники обязаны беспрекословно подчиняться всем приказаниям секундантов, а те в свою очередь должны неукоснительно придерживаться выработанных ими же условий поединка. В частности, строжайше фиксировать промежуток времени — не более 10—15 секунд — между счетом «два» и «три». И никоим образом — момент чрезвычайно важный! — не подавать заранее не оговоренных команд. Противники не имели права стрелять ни на секунду раньше счета «два» или секундой позже команды «три», после которой дуэль безоговорочно прекращалась или же возобновлялась на прежних условиях.

Правило обмена выстрелами охранялось кодексом и обычаями чрезвычайно строго: нарушитель публично объявлялся совершившим бесчестный поступок, а противник или секунданты последнего имели право расправиться с ним немедленно, вплоть до расстрела на месте.

Вернемся на место поединка, которым командовал Глебов.

«Сходись!» — крикнул он. Мартынов пошел быстрыми шагами к барьеру, тщательно наводя пистолет. Лермонтов остался неподвижен. Взведя курок, он поднял пистолет дулом вверх, заслоняя правый бок согнутой рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлянта. «Раз!.. Два!.. Три!..» — считал между тем Глебов. Мартынов уже стоял у барьера, продолжая целиться. Он медлил: видя, что Лермонтов выказывал явное нежелание стрелять в него. Вот что рассказал В. Стоюнин в некрологе Васильчикова по этому поводу: «Когда Лермонтову, хорошему стрелку, был сделан со стороны секунданта намек, что он, конечно, не намерен убивать своего противника, то он и здесь отнесся к нему с высокомерным презрением со словами: «Стану я стрелять в такого дурака», не думая, что были сочтены его собственные минуты...».

Прозвучала команда «три!». По правилам дуэль закончилась. Лицо поэта приняло презрительное выражение и он, все не трогаясь с места, вытянул руку вверх, по-прежнему направляя кверху дуло пистолета.

И вот в этот момент в ход поединка, как свидетельствует Васильчиков, вмешивается Столыпин. «Стреляйте! — закричал он. — Или я разведу вас!» В следующее мгновение Лермонтов разряжает свой пистолет в воздух. (Это подтвердил, правда иносказательно, и убийца поэта, когда на вопрос следственной комиссии: «Не заметили ли вы у Лермонтовского пистолета осечки или он выжидал вами произведенного выстрела...», ответил: «...Хотя и было положено между нами считать осечку за выстрел, но у его пистолета осечки не было...»). Следом гремит выстрел Мартынова и поэт падает. «Мы подбежали, — говорит Васильчиков. — В правом боку дымилась рана, в левом сочилась кровь...». Улыбка презрения, как пишет князь Н. Голицын в воспоминаниях о похоронах Лермонтова, сохранилась на губах поэта и после смерти.

Экспертиза тела убитого поэта, которую сутки спустя провел врач И. Барклай-де-Толли, подтвердит, что выстрел Мартынова застал Лермонтова стоящим с высоко поднятой вверх правой рукой.

И вот мы подошли наконец к той догадке, что проливает свет на тайну гибели Лермонтова. Оговоримся еще раз: все наши дальнейшие рассуждения будут предположительны.

Уже говорилось, что кодекс и обычаи обязывали противников подчиняться секундантам, строго соблюдать условия обмена выстрелами, а секундантов — не подавать не оговоренных дуэльным соглашением команд, если они к тому же хоть в малейшей степени подстрекали противников к продолжению поединка после его окончания. Иными словами, запрещалось делать именно то, что и совершил в данном случае Столыпин. Ради справедливости отметим, что согласно разысканиям Мартьянова, роковую команду выкрикнул якобы не Столыпин, а Глебов. Правда, это всего-навсего предположение. Но кто бы ни произносил из секундантов эту фразу, его поступок квалифицировался как бесчестный, и все они вместе становились соучастниками совершенного Мартыновым изменнического убийства, ибо, согласно кодексу и обычаям, несли равную ответственность за правильность проведения поединка и его последствия.

Когда Столыпин преступно — именно так следует квалифицировать в рамках кодекса и общественных представлений о дуэли его деяние — нарушил дуэльное соглашение, Лермонтов, зная, что поединок после счета «три!» прерывался, с полным правом и по долгу совести выстрелил в воздух, красноречиво дав понять и Мартынову, и секундантам, что инцидент исчерпан. Поэт и не мог поступить иначе. Вспомните пушкинского Моцарта: «...Гений и злодейство две вещи несовместные».

Мартынов же рассудил иначе: раз Столыпин подал команду на продолжение поединка, а выполнять приказание секундантов надлежит безоговорочно, то стрелять в воздух имеет право только противник, стреляющий вторым. Он, Мартынов, вызвал на дуэль Лермонтова и, значит, поэт своим поступком нанес ему новое жестокое оскорбление. А раз так, он, Мартынов, имеет право на «законное мщение». Может быть, мелькнула у него и еще такая мысль, что стал он уже героем нового романа Лермонтова, эдаким вторым Грушницким, и не повторяется ли с ним сейчас история Эрнеста де Баранта. Но о ней чуть ниже.

Все эти тонкости дуэльного права и чести, какими бы странными они ни представлялись сегодня, в прошлом веке рассматривались — и об этом еще раз стоит напомнить — со всей серьезностью. Эти обстоятельства непременно нужно учитывать, если мы хотим понять суть случившейся трагедии.

Действительно, дуэльный кодекс накладывал строжайший запрет на первый выстрел в воздух. Нарушитель, если он к тому же еще и был вызван своим соперником на поединок, расценивался как уклоняющийся от поединка и карался столь же беспощадно — по крайней мере теоретически — как и за несоблюдение упомянутого уже правила обмена выстрелами. Сказанное имело силу негласного закона только на время поединка. После его формального окончания выстрел в воздух не считался уже нарушением, а любой из противников, вздумай он воспользоваться своим правом на ответный выстрел, сам совершал бесчестный поступок и общественным мнением причислялся к преступникам.

Таковым и оказался Мартынов. Следуя букве и духу дуэльных правил и обычаев, секунданты Лермонтова должны были подвергнуть его суровому возмездию. Но они не смогли выполнить свой долг: необдуманный поступок Столыпина превратил секундантов де-факто в соучастников убийства. Одно преступление породило другое. Это двойное преступление и стало на долгие годы общей тайной секундантов и Мартынова. Возможно именно поэтому и сошли безмолвно в могилу Глебов, Столыпин, Трубецкой...

Благородное и безупречное во всех отношениях поведение Лермонтова в поединке с Мартыновым не было, разумеется, чем-то случайным или же оскорбительным. В этом мы можем убедиться, если вспомним события его дуэли с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом 18 февраля 1840 года. Вряд ли Мартынов знал о всех подробностях этого происшествия, но, должно быть, полагал, что его намереваются обесчестить как и этого иноземца. Но вот что произошло в действительности.

Виною столкновения между Лермонтовым и Барантом послужила прекрасная вдова княгиня М. Щербатова, хотя сам поэт назвал причиной ссоры разногласия с Барантом по вопросу о национальной чести русских. Сын посланника счел себя оскорбленным и потребовал удовлетворения. Дуэль проходила с пунктуальным соблюдением правил кодекса де Шатовиллара. Секунданты, а ими были А. Столыпин-Монго и поручик гвардии виконт д’Англес, французский подданный, расставили противников на двадцать шагов. Они должны были стрелять с места по сигналу вместе: по счету «раз» — приготовиться, «два» — прицелиться, «три» — выстрелить. По счету «раз» Лермонтов поднял пистолет не целясь. Барант целился. По счету «три» оба спустили курки. Вот как описал этот момент сам поэт: «...Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись...».

Есть основания полагать, что и Барант поступил в данной ситуации весьма благородно и промахнулся сознательно, увидев явное нежелание Лермонтова причинить ему хоть малейший вред.

Честь Баранта никоим образом не пострадала. Противники расстались дружески и ничего вроде не предвещало неприятного продолжения этой истории. Однако мужественный и порядочный поступок Лермонтова едва не стоил ему нового поединка. Недруги поэта, каковых у него было немало в Петербурге, распространили слух, будто он выстрелил в воздух прежде своего противника и тем самым, мол, спас ему жизнь, а заодно нанес новое оскорбление его чести. Интрига возымела действие: Барант, естественно, вознегодовал и начал требовать возобновления дуэли. К счастью, недоразумение благополучно разъяснилось после того, как Барант встретился и объяснился с Лермонтовым на Арсенальной гауптвахте. Но и после этого шеф зловещего III отделения граф А. Бенкендорф требовал от поэта написать письмо де Баранту с признанием о ложном показании на суде, что он стрелял в воздух. Лермонтов был вынужден прибегнуть к защите великого князя Михаила Павловича, которому писал, что «...сказав, что выстрелил в воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин, подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю на воздух, что и подтвердит он сам». Так петербургская история получила свое неожиданное продолжение и ... трагическое завершение в Пятигорске.

Итак, если наша догадка верна, проясняется многое в поступках и высказываниях, и даже в ...молчании участников этой трагедии. Мы уже убедились, что признание Васильчикова было вынужденным. К мысли говорить правду его привели известные нам события и соображения выгоды. Что стало необходимым в 1872 году, было невозможным, скажем, в 1856. Тогда князь молчал, как, впрочем, и остальные секунданты.

Понятной теперь становится и суть взаимных обвинений Мартынова и Васильчикова. Мартынов упрекал секундантов в том, что они, мол, подтолкнули его на убийство поэта и значит несут не меньшую, если не большую, чем он, ответственность перед историей. Поэтому-то они и обязаны защищать его от нападок общества. Так, еще в 1841 году на один из вопросов следственной комиссии «...не было ли употреблено с вашей стороны или секундантов намерения к лишению жизни Лермонтова противных общей вашей цели мер» (это означало: не было ли нарушения дуэльных правил — прим. авт.), Мартынов с раздражением ответил: «...все предоставлено было нами секундантам и как их прямая обязанность состояла в наблюдении за ходом дела, то они и могут объяснить, не было ли нами отступлено от принятых правил» (курсив авт.). Между прочим, слухи о том, что Лермонтов убит против правил, пошли по Пятигорску уже вечером 15 июля. Недаром коменданту Ильяшенкову приходилось выходить на порог домика Лермонтова и уверять собравшихся, что это был честный поединок, а не убийство.

Васильчиков, прекрасно представляя куда клонит в своих речах убийца поэта, постарался затушевать вину секундантов и, разумеется, свою собственную, утверждая, что Мартынов стрелял фактически в безоружного человека. Правда, он все же не рискнул без обиняков заявить Висковатову о том, что Лермонтов выстрелил в воздух именно после рокового вмешательства в поединок Столыпина и формального окончания поединка: князь как искушенный юрист отдавал себе отчет в том, что эта улика непременно наведет кого-нибудь в будущем на мысль о сокрытом преступлении секундантов. Несомненно, Васильчиков предвосхищал и такое развитие событий, и поэтому, когда Висковатов попросил его назвать-таки имена действительных секундантов Лермонтова и Мартынова, от прямого ответа уклонился и заявил, что «...прежде всего Мартынов просил Глебова, с коим жил, быть его секундантом, а потом как-то случилось, что Глебов был как бы со стороны Лермонтова. Собственно секундантами были: Столыпин, Глебов, Трубецкой и я. На следствии же показали: Глебов себя секундантом Мартынова, я — Лермонтова. Других мы скрыли».

Вообще-то свое участие в событиях дуэли князь не афишировал, выдвигая на передний план умерших к тому времени М. Глебова, А. Столыпина и С. Трубецкого, которые в его устных свидетельствах — Васильчиков, будучи опытным правоведом, предпочитал не оставлять компрометирующих его документов — претерпели любопытные превращения. Так, в своем «интервью» Семевскому, которое недавно было расшифровано Е. Н.

Рябовым, в 1869 году он утверждал, что Глебов был якобы единственным секундантом у обоих противников, но, мол, на самом деле распоряжался на дуэли Столыпин, и будто бы Трубецкой выкрикнул то самое роковое слово «стреляйте!», трагически изменившее ход поединка. А он, Васильчиков, всего лишь зарядил пистолет Лермонтову и вызвался стать вторым формальным секундантом, для суда, только после того, как всем участникам поединка прозрачно намекнули «частным образом», что дуэль при одном секунданте всех их сильно скомпрометирует, поскольку весьма смахивает на убийство. Князь, конечно, немного лукавил: он быстро тогда сообразил, что ему, сыну первейшего сановника империи, выгоднее самому сделать формальное признание об участии в поединке, чем в будущем быть уличенным в том же на следствии и поставить тем самым под сомнение свою блестящую карьеру. В конце семидесятых годов Васильчиков в беседе с Висковатовым подтвердил последовательность дуэльных событий, о которых уже шла речь, но заявил, что поединком командовал Глебов, а вмешался в него Столыпин. Нам остается только догадываться, какие причины побудили князя изменить со временем свои показания, без особой, впрочем, надежды докопаться до истины: ответы на многие загадки дуэли Лермонтова Васильчиков унес с собой в могилу.

...Роман «Герой нашего времени» появился за год до гибели Лермонтова, но невольно представляется будто речь в нем идет о событиях грядущей дуэли. Если сам автор незримо присутствует в образе Печорина, то он не случайно наделил образ Грушницкого некоторыми чертами характера и внешности Мартынова. Современники поэта не без основания полагали, что Мартынов узнал себя в романе, и это якобы сыграло свою роль не только в ссоре с поэтом, но и, рискнем предположить, во время самой дуэли. Ведь это именно к нему, Мартынову, были обращены слова из дневника Печорина: «...Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать...».

Д. АЛЕКСЕЕВ, Б. ПИСКАРЕВ.

————

© 2000- NIV