Наши партнеры
Ziskon.ru - http://ziskon.ru/ серия 1.435.9-17, справочная информация серии.

Белинский В. Г. - Стихотворения М. Лермонтова. Спб. 1840. (Статья)
(Страница 3)

Страница: 1 2 3 4 5 6
Примечания

В этих стихах полная картина домашнего быта и простых, малосложных, простодушных, семейственных отношений у наших предков.

Смутился Степан Парамонович крепкою думою.

И  он  стал  к  окну,  глядит  на  улицу —
А  на  улице  ночь  темнехонька;
Валит  белый  снег,  расстилается,
Заметает  след  человеческий.
Вот  он  слышит,  в  сенях  дверью  хлопнули,
Потом  слышит  шаги  торопливые;
Обернулся,  глядит — сила  крестная!
Перед  ним  стоит  молода  жена,
Сама  бледная,  простоволосая,
Косы  русые  расплетенные
Снегом-инеем  пересыпаны,
Смотрят  очи  мутные,  как  безумные,
Уста  шепчут  речи  непонятные,

Он спрашивает ее, где она шаталася: уж не гуляла ли, не пировала ли с детьми боярскими, что волосы ее так растрепаны и одежда изорвана.

Не  на  то  перед  святыми  иконами
Мы  с  тобой,  жена,  обручалися,
Золотыми  кольцами  менялися!..

Он грозит запереть ее за дубовую дверь окованную, за железный замок, чтоб она и свету божьего не видела, его имени честного не порочила.

Как осиновый лист затряслася Алена Дмитревна, упала мужу в ноги, прося его выслушать ее и говоря, что она «не боится смерти лютыя, а боится его немилости»: в двенадцати стихах полная картина супружеских отношений варварского времени! Жена рассказывает мужу, что, шедши от вечерни домой, услышала за собою чьи-то шаги, «оглянулася — человек бежит»; этот человек схватил ее за руки, говоря ей, что он слуга царя грозного, прозывается Кирибеевичем, а из славныя семьи из Малютиной...

Испугалась  я  пуще  прежнего;
Закружилась  моя  бедная  головушка.
И  он  стал  меня  целовать-ласкать.
А  целуя  все  приговаривал:
— Отвечай  мне,  что  тебе  надобно,
Моя  милая,  драгоценная!
Хочешь  золота,  али  жемчугу?
Хочешь  ярких  камней,  аль  цветной  парчи?
Как  царицу  я  наряжу  тебя,
Станут  все  тебе  завидовать,
Лишь  не  дай  мне  умереть  смертью  грешною:
Полюби  меня,  обними  меня
Хоть  единый  раз  на  прощание!
И  ласкал  он  меня,  целовал  меня:
На  щеках  моих  и  теперь  горят,
Живым  пламенем  разливаются
Поцелуи  его  окаянные...
А  смотрели  в  калитку  соседушки,
Смеючись,  на  нас  пальцем  показывали...

Рванувшись из рук его, она оставила у него свою фату бухарскую и узорный платок, — подарочек мужа. Заключение ее рассказа состоит в жалобах на свой позор и в просьбах мужу — не дать ее, свою верную жену, в поругание злым охульникам. Тогда Степан Парамонович посылает за своими двумя меньшими братьями и рассказывает об обиде, нанесенной ему злым опричником царским:

  А  такой  обиды  не  стерпеть  душе,
  Да  не  вынести,  сердцу  молодецкому! — говорит им о своем намерении — биться на смерть с опричником на кулачном бою, который будет завтра на Москве-реке, при самом царе, и просит их постоять за правду, если сам будет побит.

  И  в  ответ  ему  братья  молвили:
  «Куда  ветер  дует  в  поднебесьи,
  Туда  мчатся  и  тучки  послушные,
  Когда  сизый  орел  зовет  голосом
  На  кровавую  долину  побоища,
Зовет  пир  пировать,  мертвецов  убирать,
  К  нему  малые  орлята  слетаются:
  Ты  наш  старший  брат,  нам  второй  отец;
  Делай  сам,  как  знаешь,  как  ведаешь,
  А  уж  мы  тебя  родного  не  выдадим».

Из этого ответа видно, что семья Калашниковых хоть и не славилась столько, как Малютиных, но состояла из сизого орла с орлятами... Превосходно очеркнул поэт, в этом ответе, будто мимоходом, и простоту родственных отношений наших предков, где право первородства было и правом власти, где старший брат заступал место отца для младших. И это сделано им не в описании, а в живой картине, в самом разгаре в высшей степени драматического действия. Этою сценою семейного совещания оканчивается вторая часть драматической поэмы: действующие лица и завязка действия уже резко обозначились, — и сердце наше замирает от предчувствия горестной развязки...

Над  Москвой  великой,  златоглавою,
Над  стеной  кремлевской,  белокаменной,
Из-за  дальних  лесов,  из-за  синих  гор,
По  тесовым  кровелькам  играючи,
Тучки  серые  разгоняючи,
Заря  алая  подымается;
Разметала  кудри  золотистые,
Умывается  снегами  рассыпчатыми,
В  небо  чистое  смотрит,  улыбается.
Уж  зачем  ты,  алая  заря,  просыпалася?
На  какой  ты  радости  разыгралася?
26

На Москву-реку сходилися удалые молодцы, «разгуляться для праздника, потешиться». Сам царь приехал с дружиною, боярами и опричниками, и велел оцепить серебряною цепью место в 25 сажен «для охотницкого бою, одиночного». Потом царь велел вызывать охотников:

Кто  побьет  кого,  того  царь  наградит,
А  кто  будет  побит,  того  бог  простит!

Выходит Кирибеевич и с похвальбою вызывает супротивников, обещаясь «лишь потешить царя батюшку, но для праздника отпустить живого».

Вдруг раздалась толпа — и выходит Степан Парамонович.

Поклонился  прежде  царю  грозному,
После  белому  Кремлю  да  святым  церквам,
А  потом  всему  народу  русскому.
Горят  очи  его  соколиные,
На  опричника  смотрят  пристально.
Супротив  него  он  становится,
Боевые  рукавицы  натягивает,
Могутные  плечи  распрямливает
Да  кудряву  бороду  поглаживает.

Кирибеевич, не выходя из тона своей удалой, молодецкой похвальбы, спрашивает Калашникова о роде-племени и имени, «чтоб знать, по ком панихиду служить, чтоб было чем и похвастаться».

Отвечает  Степан  Парамонович:
«А  зовут  меня  Степаном  Калашниковым,
А  родился  я  от  честнова  отца,
И  жил  я  по  закону  господнему:
Не  позорил  я  чужой  жены,
Не  разбойничал  ночью  темною,
Не  таился  от  света  небесного...
И  промолвил  ты  правду  истинную:
По  одном  из  нас  будут  панихиду  петь,
И  не  позже,  как  завтра  в  час  полуденный;
И  один  из  нас  будет  хвастаться,
С  удалыми  друзьями  пируючи...
Не  шутку  шутить,  не  людей  смешить
К  тебе  вышел  я  теперь,  бусурманский  сын,
Вышел  я  на  страшный  бой,  на  последний  бой!
»
И  услышав  то,  Кирибеевич
Побледнел  в  лице,  как  осенний  снег;
Бойки  очи  его  затуманились,
Между  сильных  плеч  пробежал  мороз,
На  раскрытых  устах  слово  замерло...

Вот оно — ужасное торжество совести в глубокой натуре, которая никогда не отрешится от совести, как бы ни была искажена развратом, как бы ни страшно погрязла в пороке!.. Всегда над нею грозная длань нравственного закона, грозный голос суда божия, потому что она сама — свой нравственный закон и свой неумолимый суд!..

Начинается бой (мы пропускаем его подробности); правая сторона победила,

И  опричник  молодой  застонал  слегка,
Закачался,  упал  замертво;
Повалился  он  на  холодный  снег,
На  холодный  снег,  будто  сосенка,
Будто  сосенка,  во  сыром  бору
Под  смолистый  под  корень  подрубленная.

Не правда ли: вам жаль удалого, хотя и преступного бойца? с невыразимою тоскою повторите вы за поэтом жалобную мелодию, которою выразил он его падение?.. А между тем, вы же сами желали победы благородному купцу и гибели его преступному оскорбителю?.. Таково обаяние великих натур: как бы ни было велико их преступление, но, наказанные, они привлекают всё удивление и всю любовь нашу: — мы видим в них жертвы неотразимой судьбы, и братским поцелуем прощания и прощения в холодные, посинелые уста их запечатлеваем торжество восстановленной их смертию гармонии общего, которую нарушили было они своей виною...

Грозный царь воспалился гневом, и спрашивает Калашникова: вольною волею или нехотя убил он его верного слугу и лучшего бойца? Вероятно, Калашников мог бы еще спасти себя ложью, но для этой благородной души, дважды так страшно потрясенной — и позором жены, разрушившим его семейное блаженство, и кровавою местью врагу, не возвратившею ему прежнего блаженства, — для этой благородной души жизнь уже не представляла ничего обольстительного, а смерть казалась необходимою для уврачевания ее неисцелимых ран... Есть души, которые довольствуются кое-чем — даже остатками бывшего счастия: но есть души, лозунг которых — всё или ничего, которые не хотят запятнанного блаженства, раз потемненной славы: такова была и душа удалого купца, статного молодца, Степана Парамоновича Калашникова! Он сказал царю всю правду, скрыв, однако, причину своего мщения:

А  за  что,  про  что — не  скажу  тебе!
Скажу  только  богу  единому!

Какая дивная черта глубокого знания сердца человеческого и древних нравов! Какая высокая, трагическая черта! Он охотно идет на казнь, и лишь просит царя «не оставить своей милостью милых детушек, молодой жены да двух братьев его». В ответе царя, резко, во всем страшном величии, выказывается колоссальный образ Грозного:

Хорошо  тебе,  детинушка,
Удалой  боец,  сын  купеческий,
Что  ответ  держал  ты  по  совести.
Молодую  жену  и  сирот  твоих
Из  казны  моей  я  пожалую,
Твоим  братьям  велю  от  сего  же  дня
По  всему  царству  русскому  широкому
Торговать  безданно,  беспошлинно,
А  ты  сам  ступай,  детинушка,
На  высокое  место  лобное,
Сложи  свою  буйную  головушку.
Я  топор  велю  наточить-навострить,
Палача  велю  одеть-нарядить,
Чтоб  знали  все  люди  московские,
Что  и  ты  не  оставлен  моей  милостью...
27

Какая жестокая ирония, какой ужасный сарказм! И мертвый содрогнулся бы от него во гробе! А между тем, в согласии на милость жене, покровительстве детям и братьям осужденного проблескивает луч благородства и величия царственной натуры, и как бы невольное признание достоинства человека, который обречен судьбою безвременной и насильственной смерти!.. Какая страшная трагедия! сама судьба, в лице Грозного, присутствует пред нами и управляет ее ходом!.. И едва ли во всей истории человечества можно найти другой характер, который мог бы с большим правом представлять лицо судьбы, как Иоанн Грозный!..

На площади собирается народ; гудит-воет заунывный колокол; по высокому лобному месту весело похаживает палач, руки голые потираючи:

Удалова  бойца  дожидается,
А  лихой  боец,  молодой  купец, —
Со  родными  братьями  прощается.

Он велит им поклониться от него Алене Дмитриевне да заказать ей меньше печалиться, а детушкам про него не велит сказывать...

И  казнили  Степана  Калашникова
Смертью  лютою,  позорною;
И  головушка  бесталанная
Во  крови  на  плаху  покатилася.
Схоронили  его  за  Москвой-рекой,
На  чистом  поле,  промеж  трех  дорог

Промеж  Тульской,  Рязанской,  Владимирской,
И  бугор  земли  сырой  тут  насыпали,
И  кленовый  крест  тут  поставили,
И  гуляют  шумят  ветры  буйные
Над  его  безымянной  могилкою.

И вот занавес опустился, трагедия кончилась, колоссальные образы ее героев исчезли из глаз наших, прошедшее стало опять прошедшим —

       И  что  ж  осталось
От  сильных,  гордых  сих  мужей,
Столь  полных  волею  страстей?28

Что? — могила, мрачное жилище тления и смерти; но над этою могилою веет жизнь, царит воспоминание, немою речью говорит предание:

И  проходят  мимо  люди  добрые:
Пройдет  стар  человек — перекрестится,
Пройдет  молодец — приосанится,
Пройдет  девица — пригорюнится,
А  пройдут  гусляры — споют  песенку.

Какие роскошные дани, какие богатые жертвы приносятся этой могиле живыми! И она стоит их, ибо не живые в ней, мертвой, — но она, мертвая, рождает жизнь в живых; заставляет их и креститься, и приосаниваться, и пригорюниваться, и петь песни!.. Вас огорчает, заставляет страдать горестная и страшная участь благородного Калашникова: вы жалеете даже и о преступном опричнике: понятное, человеческое чувство! Но без этой трагической развязки, которая так печалит ваше сердце, не было бы и этой могилы, столь красноречивой, столь живой, столь полной глубокого значения, и не было бы великого подвига, который так возвысил вашу душу, и не было бы чудной песни поэта, которая так очаровала вас... И потому, да переменится печаль ваша на радость, и да будет эта радость светлым торжеством победы бессмертного над смертным, общего над частным!29 Благословим непреложные законы бытия и миродержавных судеб и повторим, за поэтом, музыкальный финал, которым, по старинному и достохвальному русскому обычаю, заставляет он гусляров заключить свою поэтическую песню:

          Гей  вы,  ребяты  удалые,
          Гусляры  молодые,
          Голоса  заливные!
Красно  начинали — красно  и  кончайте,
Каждому  правдою  и  честью  воздайте.

          Тароватому  боярину  слава!
          И  красавице  боярыне  слава!
И  всему  народу  христианскому  слава!

Излагая содержание этой поэмы, уже известной публике, мы имели в виду намекнуть на богатство ее содержания, на полноту жизни и глубокость идеи, которыми она запечатлена: что же до поэзии образов, роскоши красок, прелести стиха, избытка чувства, охватывающего душу огненными волнами, свежести колорита, силе выражения, трепетного, полного страсти одушевления, — эти вещи не толкуются и не объясняются... Мы выписали целую часть поэмы — пусть читают и судят сами: кто не увидит в этих стихах того, что мы видим, для тех нет у нас очков, и едва ли какой оптик в мире поможет им...

Содержание поэмы, в смысле рассказа происшествия, само по себе полно поэзии; если бы оно было историческим фактом, в нем жизнь являлась бы поэзиею, а поэзия жизнью. Но тем не менее, он не существовал бы для нас, нашли ли бы мы его в простодушной хронике старых времен, или, по какому-нибудь чуду, сами были его свидетелем — оно было бы для нас мертвым материалом, в который только поэт мог бы вдохнуть душу живу, отделив от него всё случайное, произвольное и представив его в гармоническом целом, поставленном и освещенном сообразно с требованиями точки зрения и света. И в этом отношении нельзя довольно надивиться поэту; он является здесь опытным, гениальным архитектором, который умеет так согласить между собою части здания, что ни одна подробность в украшениях не кажется лишнею, но представляется необходимою и равно важною с самыми существенными частями здания, хотя вы и понимаете, что архитектор мог бы легко вместо нее сделать и другую. Как ни пристально будете вы вглядываться в поэму Лермонтова, не найдете ни одного лишнего или недостающего слова, черты, стиха, образа; ни одного слабого места: всё в ней необходимо, полно, сильно! В этом отношении ее никак нельзя сравнить с народными легендами, носящими на себе имя их собирателя — Кирши Данилова: то детский лепет, часто поэтический, но часто и прозаический, нередко образный, но чаще символический, уродливый в целом, полный ненужных повторений одного и того же; поэма Лермонтова— создание мужественное, зрелое и столько же художественное,

сколько и народное. Безыменные творцы этих безыскусственных и простодушных произведений составляли одно с веющим в них духом народности; они не могли от нее отделиться, она заслоняла в них саму же себя; но наш поэт вошел в царство народности как ее полный властелин и, проникнувшись ее духом, слившись с нею, он показал только свое родство с нею, а не тождество; даже в минуту творчества он видел ее пред собою, как предмет, и так же по воле своей вышел из нее в другие сферы, как и вошел в нее. Он показал этим только богатство элементов своей поэзии, кровное родство своего духа с духом народности своего отечества; показал, что и прошедшее его родины так же присущно его натуре, как и ее настоящее; и потому он, в этой поэме, является не безыскусственным певцом народности, но истинным художником, — и если его поэма не может быть переведена ни на какой язык, ибо колорит ее весь в русско-народном языке, то тем не менее она — художественное произведение, во всей полноте, во всем блеске жизни воскресившее один из моментов русского быта, одного из представителей древней Руси. В этом отношении после Бориса Годунова больше всех посчастливилось Иоанну Грозному: в поэме Лермонтова колоссальный образ его является изваянным из меди или мрамора...30

По внутреннему плану нашей статьи мы должны были сперва говорить о тех стихотворениях Лермонтова, в которых он является не безусловным художником, но внутренним человеком, и по которым одним можно увидеть богатство элементов его духа и отношения его к обществу. Мы так и начали, так и продолжаем; взгляд на чисто-художественные стихотворения его заключит нашу статью. И если мы остановились на «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», которую сами признаем художественною, то потому, что, во-первых, самая ее художественность более или менее условна, ибо в этой «Песне» он подделывается под лад старинный и заставляет гусляров петь ее; во-вторых, эта «Песня» представляет собою факт о кровном родстве духа поэта с народным духом, и свидетельствует об одном из богатейших элементов его поэзии, намекающем на великость его таланта. Самый выбор этого предмета свидетельствует о состоянии духа поэта, недовольного современною действительностию и перенесшегося от нее в далекое прошедшее, чтоб там искать жизни, которой он не видит в настоящем. Но это прошедшее не могло долго занимать такого поэта; он скоро должен был почувствовать всю бедность и всё однообразие его содержания и возвратиться к настоящему, которое жило в каждой капле его крови, трепетало с каждым биением его пульса, с каждым вздохом его груди. Не отделиться ему от него! Оно внедрилось в него, обвилось вокруг него, оно сосет кровь из его сердца, оно требует всей жизни его, всей деятельности! Оно ждет от него своего просветления, уврачевания своих язв и недугов. Он, только он может совершить это, как полный представитель настоящего, другой властитель наших дум!31 В созданиях поэта, выражающих скорби и недуги общества, общество находит облегчение от своих скорбей и недугов: тайна этого целительного действия — сознание причины болезни чрез представление болезни, как мы говорили об этом выше в нашей статье. Великую истину заключают в себе эти простодушные слова из «Гимна музам» древнего старца Гезиода: «Если кто чувствует скорбь, свежую рану сердца, и сидит с своею горькою думою, а певец, служитель муз, запоет о славе первых человеков и блаженных богов, на Олимпе живущих, — в тот же миг забывает несчастный горе и не помнит ни одной заботы: так скоро дар богов изменил его».* Но это сила поэзии вообще, сила всякой поэзии: действие же поэзии, воспроизводящей наши собственные страдания, еще чуднее оказывается на наших же собственных страданиях: увидев их вне нас самих, очищенными и просветленными общим значением скрывающегося в них таинственного смысла, мы тотчас же чувствуем себя облегченными от них.

Наш век — век по преимуществу исторический. Все думы, все вопросы наши и ответы на них, вся наша деятельность вырастает из исторической почвы и на исторической почве. Человечество давно уже пережило век полноты своих верований; может быть, для него наступит эпоха еще высшей полноты, нежели какою когда-либо прежде наслаждалось оно; но наш век есть век сознания, философствующего духа, размышления, «рефлексии».** Вопрос — вот альфа и омега нашего времени. Ощутим ли мы в себе чувство любви к женщине, — вместо того, чтоб роскошно упиваться его полнотою, мы прежде всего спрашиваем себя, что такое любовь, в самом ли деле мы любим? и пр. Стремясь к предмету с ненасытною жаждою желания, с тяжелою тоскою, со всем безумством страсти, мы часто удивляемся холодности, с какою видим исполнение самых пламенных желаний нашего сердца, — и многие из людей нашего времени могут применить к себе сцену между Мефистофелем и Фаустом, у Пушкина:

Когда  красавица  твоя
Была  в  восторге,  в  упоенье,
Ты  беспокойною  душой
Уж  погружался  в  размышленье
(А  доказали  мы  с  тобой
Что  размышленье — скуки  семя).
И  знаешь  ли,  философ  мой,
Что  думал  ты  в  такое  время,
Когда  не  думает  никто?

Сказать  ли?

Фауст

Говори.  Ну,  что?

Мефистофель

Ты  думал:  агнец  мой  послушный!
Как  жадно  я  тебя  желал!
Как  хитро  в  деве  простодушной
Я  грезы  сердца  возмущал!
Любви  невольной,  бескорыстной
Невинно  предалась  она...
Что  ж  грудь  теперь  моя  полна
Тоской  и  скукой  ненавистной?..
На  жертву  прихоти  моей
Гляжу,  упившись  наслажденьем,
С  неодолимым  отвращеньем:
Так  безрасчетный  дуралей,
Вотще  решась  на  злое  дело,
Зарезав  нищего  в  лесу,
Бранит  ободранное  тело;
Так  на  продажную  красу,
Насытясь  ею  торопливо,
Разврат  косится  боязливо...

Сноски

* «Теория поэзии в историческом развитии древних и новых народов» С. Шевырева, стр. 19.

** Хотя слово «размышление» и далеко не выражает вполне слова «рефлексия», но намекает на его значение в том смысле, в каком употребил его Пушкин в своей «Сцене из Фауста». Французское слово reflexion ближе значением к тому, что немцы разумеют под словом reflectiren и Reflexion.

Страница: 1 2 3 4 5 6
Примечания
© 2000- NIV