Наши партнеры

Бродский Н.Л. - Поэтическая исповедь русского интеллигента 30—40-х годов (часть 2)

Часть: 1 2 3
Примечания

II.

Современники Лермонтова, какъ мы видели, считали характерной особенностью своего времени рефлексію, размышленіе, анализъ. Эта черта прежде всего и бросается въ глаза при изученіи поэзіи автора «Героя нашего времени». Мысль, какъ особая сила, разрушительная или творческая все равно, занимаетъ значительное место въ его духовномъ міре. Лермонтовъ очень часто отмечаетъ въ себе и своихъ герояхъ значительное присутствіе мысли, размышленія. «Боренье думъ», «пытки безполезныхъ думъ», «тревоги ума, — вотъ что испытываетъ онъ:

Отъ тайныхъ думъ томится грудь
И эти думы вечный ядъ, —
Имъ не пройти, имъ не уснуть!

Мысль преследуетъ его всюду:

Ты помнишь вечеръ и луну,
Когда въ беседке одинокой
Сиделъ я съ думою глубокой,
Взирая на тебя одну... и

Въ шуме буйнаго похмелья
Дума на сердце дежитъ... и после кроваваго боя

Съ грустью тайной и сердечной
Я думалъ: жалкій человекъ!
Чего онъ хочетъ?... Небо ясно,
Подъ небомъ места много всемъ,
Но безпрестанно и напрасно
Одинъ враждуетъ он... Зачемъ?..

Онъ «пренебрегъ для тайныхъ думъ и путь любви и славы путь». Жалеетъ, что умретъ, «сердцемъ не познавъ печальныхъ думъ»... Его героями тоже владеетъ мысль: въ Джуліо происходитъ «думъ борьба», Саша Арбенинъ рано «выучился думатъ», Евгеній Арбенинъ живетъ «подъ грузомъ тяжкихъ думъ», Демонъ, «познанья жадный», мчится въ облакахъ, чтобы «спастись отъ думы неизбежной»; Вадимъ то и дело «разбираетъ мысли» подобно поэту, который, «страницы прошлаго читая, ихъ по порядку разбираетъ остынувшимъ умомъ»; «лучшимъ разговоромъ» для Юрія Волина «было размышленіе о людяхъ», Печоринъ, часто «пробегающій мыслью прошедшее, вступилъ въ эту жизнь, переживъ ее уже мысленно».

Поэтъ сознаетъ творческую ценность мысли: онъ скорбитъ, что разныя событія «мешаютъ (его) размышленію»; онъ понимаетъ, что многое онъ могъ бы «уразуметь чрезъ мышленія и годы»; анализирующая мысль помогаетъ ему освободиться отъ предразсудковъ, ненужныхъ или вредныхъ:

Какъ могъ я цепь предубежденій
Умомъ свободнымъ потрясать...

Но та же мысль нередко несетъ сомненія, холодныя, затеняющія міръ: поэтъ томится «подъ бурей тягостныхъ сомненій», сознается, что «размышленіемъ холоднымъ убилъ последній жизни цветъ»... Саша тоже

Жадному сомненью сердце предалъ
И, презревъ детства милые дары,
Началъ думалъ, строить міръ воздушный,
И въ немъ терялся мыслію послушной;

Юрій Волинъ имелъ «чувства, мысли, надежды, мечты и сомненія»... Печоринъ «любилъ сомневаться во всемъ»; даже «светлыя черты Тамары часто темнило тайное сомненье»...

Лермонтову вместе съ Герценомъ кажется, что ядъ сомненія отравляетъ все современное ему поколеніе: оно истощается «подъ бременемъ сомненій»; Печоринъ, говоря о своихъ современникахъ, что они «равнодушно переходятъ отъ сомненія въ сомнеиію», невольно завидуетъ «силе воли» далекихъ предковъ... Въ Лермонтове идетъ неустанная работа мысли:

Всегда кипитъ и зреетъ что-нибудь
Въ моемъ уме — говоритъ онъ. Прежде всего она направляется на разработку личности, индивидуальнаго я. Эта проблема особенно занимаетъ поэта; вместе съ лучшими своими современниками онъ долго и любовно решалъ ее.

Жадно я искалъ самопознанья — сказалъ онъ юношей (въ 1830 г.), отметивъ одну изъ характернейшихъ особенностей своей личности и техъ, кто былъ умомъ и совестью его поколенія. Все его произведенія есть не что иное, какъ самораскрытіе его души, его дневникъ, исповедь передъ самимъ собой.

Съ 1828 по 1835 г. онъ, безвестный въ печати, велъ отчетъ о своихъ переживаніяхъ только для себя и очень немногихъ изъ друзей, подобно Белинскому, Бакунину, Станкевичу, писавшимъ целыя тетради о своихъ думахъ, исканіяхъ, безпощадно обнажавшимъ другъ предъ другомъ самое сокровенное своей души.

Любилъ съ начала жизни я
Угрюмое уединенье,
Где укрывался весь въ себя...

Поэтъ любилъ съ собой беседовать, считалъ свое я «той особой у коей бывалъ съ наибольшимъ удовольствіемъ». Этой же любовью къ самоанализу Лермонтовъ наделяетъ и своихъ героевъ: Юрій Волинъ «нетерпеливо старался узнавать сердце человеческое», докторъ Вернеръ «изучалъ все живыя струны сердца человеческаго, какъ изучаютъ жилы трупа», Печоринъ «взвешиваетъ и разбираетъ свои собственныя страсти и поступки съ строгимъ любопытствомъ», «привыкъ себе во всемъ признаваться»; авторъ рекомендуетъ дневникъ Печорина, какъ «наблюденія ума зрелаго надъ самимъ собою».

Для Лермонтова только сознательный человекъ, стремящійся къ самоопределенію, есть личность; лишь въ исключительньные моменты, когда душа погружена въ какое-то странное, мистическое небытіе, онъ «ни въ чемъ себя не вопрошаетъ». Всегда необходимо «давать во всемъ себе строгій отчетъ». Лермонтовъ въ высокой степени понималъ ту «науку самопознанія», о которой говорилъ С. Шевыревъ въ «Московскомъ Вестнике», которую такъ энергично стремились постичь кружковые идеалисты 30-хъ годовъ. «Душа, — говоритъ онъ, — страдая и наслаждаясь, даетъ во всемъ себе строгій отчетъ... она проникается своей собственной жизнью — лелеетъ и наказываетъ себя, какъ любимаго ребенка. Только въ этомъ высшемъ состояніи самопознанія человекъ можетъ оценить правосудіе Божіе».

Къ чему же привело Лермонтова его «самопознаніе», его стремленіе осознать себя? Поддержанный идеалистической настроенностью своего времени, онъ прежде всего призналъ высшее значеніе человеческой личности. Я, индивидуума — центральное въ мірозданіи. «Страшно подумать, что настанетъ день, когда я не могу сказать: я! при этой мысли весь міръ ничто иное какъ комъ грязи», — писалъ Лермонтовъ въ 1832 г. М. А. Лопухиной44.

Хранится пламень неземной
Со дней младенчества во мне... — говорилъ поэтъ, считая «божественный огонь, отъ самой колыбели горевшій (въ душе своей) оправданнымъ творцомъ». Онъ признаетъ «безбрежную свободу божественной души»; связываетъ съ небомъ свою душу, где

...недоступныя уму,
Живутъ воспоминанья о далекой
Святой земле... Ни светъ ни шумъ земной
Ихъ не убьетъ...

Типичный сынъ 30-хъ годовъ, Лермонтовъ думалъ, что на поэте особенно почила божественная идея: теряясь взорами средь огнистой цеци звездъ, онъ мнитъ,

...будто на главу поэта
Стремятся вместе все лучи ихъ света.

Но изученіе своего я вскрыло передъ Лермонтовымъ существованіе рядомъ съ божественнымъ и другого начала, діаметрально противоположнаго, тянущаго ко дну, къ мрачнымъ безднамъ. Это сознаніе дуалистической природы человеческаго я причиняетъ поэту горькія страданія. Онъ находитъ «корень мукъ въ себе самомъ»:

Лишь въ человеке встретиться могло
Священное съ порочнымъ. Все его
Мученья происходятъ оттого45.

Эти мученія усиливаются при свете недремлющаго сознанія «мощный умъ, крепясь и каменея, превращаетъ въ пытку Прометея» минуты сознанія страшной раздвоенности личности.

Въ стремленіи высвободить божественную сущность своего духа поэтъ жаждетъ стать совершенной личностью:

...Хочетъ все душа моя
Во всемъ дойти до совершенства.

Охваченный идеализмомъ, онъ «ищетъ въ себе и въ міре совершенства» (и Зораимъ «искалъ въ людяхъ совершенства»).

...Нетъ звуковъ у людей
Довольно сильныхъ, чтобъ изобразить
Желаніе блаженства. Пылъ страстей
Возвышенныхъ я чувствую: но словъ
Не нахожу, и въ этотъ мигъ готовъ
Пожертвовать собой, чтобъ какъ-нибудь,
Хоть тень ихъ, перелить въ другую грудь — говоритъ поэтъ, заставляя даже своего мрачнаго «демона» временами показывать ему «образъ совершенства». Эта тяга Лермонтова этически укрепить свою личность необычайно сближаетъ его съ Белинскимъ, Станкевичемъ и другими идеалистами 30-хъ годовъ, ярко горевшими «жаждой улучшенія и обновленія» и потратившими, какъ известно, много усилій для достиженія намеченнаго идеала.

Лермонтовъ богатъ альтруистическими чувствами: онъ «для добра радъ гибнуть», можетъ, какъ Печоринъ, при известныхъ условіяхъ найти въ себе «безконечные источники любви», считать «лучшимъ цветомъ жизни благородныя стремленія», сознается, что

...любить
Необходимость ему, и онъ любилъ всемъ
Напряженіемъ душевныхъ силъ.

Развивая въ себе сознательное отношеніе къ своей личности и альтруистическую чистоту своихъ чувствъ, поэтъ невольно шелъ къ необходимости выявить свое отношеніе къ Богу, вселенной, человечеству. Метафизическіе вопросы стояли передъ нимъ во всей остроте. Онъ много думалъ о своемъ назначеніи на земле, о смысле жизни, о будущемъ, о смерти. Онъ переживаетъ «тяжелыя безпокойства о будущей судьбе своей и смерти»;

Грядущее тревожитъ грудь мою:
Какъ жизнь я кончу, где душа моя
Блуждать осуждена...

______

Къ чему, куда ведетъ насъ жизнь...
           
______
Придетъ ли вестникъ избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упованій и страстей,
Поведать, что мне Богъ готовилъ?..

Сознавая «неизмеримую глубину роковой вечности», Лермонтовъ остро чувствовалъ мысль о конце жизни, о небытіи: его Печоринъ испытываетъ «невольную боязнь, сжимающую сердце при мысли о неизбежномъ конце»; тягостна была поэту также мысль о скоротечности, «краткосрочности» чувствъ, настроеній, жизни вообще (см. «И скучно и грустно» и сравненія человека съ быстро увядающимъ растеніемъ, цветкомъ, тощимъ плодомъ, созревшимъ до срока и др.). Но сердце, напоенное любовью, смягчало тревожныя думы; шедшій съ любовью къ міру, поэтъ «пламенно любилъ природу», «въ грудь втеснить желалъ бы всю ее», «былъ готовъ (какъ Вадимъ) кинуться въ ея объятья». Міръ — казалось поэту въ эти минуты — исполненъ гармоніи, целесообразной законченности, разума и красоты.

«Стократъ великъ, кто создалъ міръ! великъ!» — восклицалъ поэтъ. «Когда степей безбрежный океанъ синеетъ предъ глазами, умъ вдругъ поражаетъ мысль о вечности» — и

...Каждый звукъ
Гармоніи вселенной, каждый часъ
Страданья или радости — для насъ
Становится понятенъ и себе
Отчетъ мы можемъ дать въ своей судьбе.

Поэтъ провиделъ тогда душу во всемъ сущемъ и въ человеке, «гордомъ царе природы», и въ «толпящихся мошкахъ», сливалъ свою молитву съ «надмогильнымъ крикомъ сихъ мелкихъ тварей», исчезалъ во вселенной:

Пусть отдадутъ меня стихіямъ! Птица,
И зверь, и огонь, и ветеръ, и земля —
Разделятъ прахъ мой, и душа моя
Съ душой вселенной, какъ эфиръ съ эфиромъ,
Сольется и развеется надъ міромъ!..

Какъ эти представленія роднятъ Лермонтова съ кружкомъ Станкевича, съ «Литературными мечтаніями» Белинскаго, съ верой знаменитыхъ идеалистовъ въ царствующую въ міре гармонію, съ ихъ основными философско-романтическими взглядами, что должно,«чтобы постигнуть безпредельность, красоту и гармонію созданія въ его целомъ, отрешившись отъ всего частнаго и конечнаго, слиться съ вечнымъ духомъ, которымъ живетъ это тело безъ границъ пространства и времени, и ощутить, сознать себя въ немъ: только тогда исчезнетъ многоразличіе, уничтожится всякая частность, всякая конечность, и явится для просветленнаго и свободнаго духа одно великое целое» (Белинскій)... Какъ близокъ этотъ своеобразно окрашенный пантеизмъ Лермонтова, восклицавшаго:

О, если бъ могъ онъ, какъ безплотный духъ,
Въ вечерній часъ сливаться съ облаками,
Склонять къ волнамъ кипучимъ жадный слухъ
И долго упиваться ихъ речами,
И обнимать ихъ перси, какъ супругъ, —
Въ глуши степей дышать со всей природой
Однимъ дыханьемъ, жить ея свободой!
О, если бъ могъ онъ, въ молнію одетъ,
Однимъ ударомъ весь разрушить светъ!..46 какъ близки эти желанья Хомякову, также мечтавшему:

Хотелъ бы я разлиться въ міре,
Хотелъ бы съ солнцемъ въ небе течь,
Звездою, въ сумрачномъ эфире,
Ночной светильникъ свой зажечь.
Хотелъ бы зыбію столь мутной
Играть въ бездонной глубине,
Или лучомъ зари румяной
Скользить по плещущей волне.
Хотелъ бы съ тучами скитаться,
Туманомъ виться вкругъ холмовъ,

Иль буйнымъ ветромъ разыграться
Въ седыхъ изгибахъ облаковъ...
Какъ сладко было бы въ природе
То жизнь и радость разливать,
То въ громахъ, вихряхъ, непогоде
Пространства неба обтекать!47. или Л. Якубовичу, восклицавшему:

Въ лазурныхъ долинахъ безбрежныхъ небесъ
За солнцами солнцы таятся,

Гармонія сферъ тамъ, тамъ много чудесъ,
Туда бъ на раздолье помчаться!

Туда бъ упитьея восторгомъ святымъ,
Съ безплотными братьями слиться,

На грешную землю дождемъ огневымъ,
И бурей оттоль возвратиться.

Сожечь и развеять греховный весь сонмъ,
Священную жатву засеять,

Потомъ издавать бы таинственный громъ
И молніей въ облаке реять48.

Созерцаніе міра, какъ гармоничнаго целаго, заставляло поэта верить, что и человечество идетъ, руководимое Творцомъ, къ прекрасной цели:

Стремится медленно толпа людей
............................
Къ одной святой, неизъяснимой цели.
                         ______
Таинственная цель есть у людей;
Различными неверными путями
Къ ней идутъ все...

Онъ веритъ въ «рай земли», не только въ то, что когда-то на земле будутъ жить другія, чистейшія существа», что «ихъ дни станутъ течь невинные, какъ дни детей, къ нимъ станутъ (какъ всегда могли) слетаться ангелы», но думаетъ, что

Когда бъ въ покорности незнанья
Насъ жить Создатель осудилъ,

Неисполнимыя желанья
Онъ въ нашу душу бъ не вложилъ,
Онъ не позволилъ бъ стремиться
Къ тому, что не должно свершиться,
Онъ не позволилъ бы искать
Въ себе и въ міре совершенства,
Когда бъ намъ полнаго блаженства
Не должно вечно было знать?

Это «полное блаженство» достижимо въ случае упорной моральной работы надъ собой, высвобожденія въ себе совершеннаго, божественнаго.

Если міръ прекрасенъ, гармонически законченъ, то и дитя его, его частица, человекъ, долженъ носить въ себе эту же законченность, спаянность духовныхъ элементовъ, изъ которыхъ слагается его бытіе. Мы уже видели, что Лермонтовъ требовалъ отъ личности высокой сознательности, альтруистической основы чувствъ. Его пытливый умъ подсказалъ ему, что желанный типъ человека неизбежно долженъ быть действеннымъ существомъ, съ сильно развитой волей, что только гармоничное развитіе всехъ душевныхъ способностей можетъ дать человеку полное удовлетвореніе. Лермонтовъ определенно указываетъ, что его «духъ безсмертенъ силой». Въ ней, въ силе онъ видитъ творческую первооснову. «Что можетъ противустоять твердой воле человека?» восклицаетъ Вадимъ. — «Воля: заключаетъ въ себе всю душу: хотеть — значитъ ненавидеть, любить, сожалеть, радоваться, жить; однимъ словомъ, воля есть нравственная сила каждаго существа, свободное стремленіе къ созданію или разрушенію чего-нибудь, отпечатокъ божества, творческая власть, которая изъ ничего созидаетъ чудеса. О, еслибъ волю можно было разложить на цифры и выразить въ углахъ и градусахъ — какъ всемогущи и всезнающи были бы мы!»

Стремленіе должно превратиться въ действіе; мысль и чувство должны находиться съ деломъ въ неразрывной слитности. Эта идея — какъ заметилъ еще Н.К.Михайловскій — была одной изъ техъ, которымъ Лермонтовъ оставался веренъ всю свою жизнь. «Идеи — созданія органическія, сказалъ кто-то: ихъ рожденіе даетъ уже имъ форму, и эта форма есть действіе; тотъ, въ чьей голове родилась больше идей, тотъ больше другихъ действуетъ», — это признаніе Печорина представляется намъ очень характернымъ, вскрывающимъ все своеобразіе, глубочайшую оригинальность личности Лермонтова среди другихъ представителей современной ему интеллигенціи. Векъ рефлексіи многихъ изъ нихъ надломилъ, сделалъ размягченными, развинченными, неспособными къ претворенію въ жизни своихъ идей. Неоторые, какъ В.И.Красовъ, жили въ разукрашенномъ мечтами дворце и предавались тоскливымъ рыданіямъ по недостижимому идеалу; другіе, какъ И. П. Клюшниковъ, отравленный рефлексіей, стояли безсильные, были не въ состояніи победить свою во всемъ сомневающуюся мысль. Лермонтовъ выдержалъ уколы сомненія, выпилъ чашу съ ядомъ рефлексіи и остался цельнымъ, здоровымъ, «съ деятельной и пылкою душой», «властелиномъ своихъ поступковъ».

Подъ ношей бытія не устаетъ
И не хладеетъ гордая душа;
Судьба ее такъ скоро не убьетъ,
А лишь взбунтуетъ...

Печоринъ говоритъ, что «его расположеніе (во всемъ сомневаться) не мешаетъ решительности характера»; умъ Измаила-бея, «сомненьемъ охлажденный и спорить съ рокомъ пріученный,

Не усладить, не позабыть
Свои страданія желаетъ,
И если иногда мечтаетъ,
То онъ мечтаетъ — победить.
И, зная собственную силу,
Пока не сброситъ прахъ въ могилу,
Онъ не оставитъ гордыхъ думъ...

Поэтъ чувствуетъ —

Судьба не умертвитъ
Во мне возросшій деятельный геній...

Этому «генію», конечно, необходимъ «потокъ неистовый и бурный нужна борьба, препятствія, чувство преодоленія:

Такъ жизнь скучна, когда боренья нетъ.
Мне нужно действовать, я каждый день
Безсмертнымъ сделать бы желалъ, какъ тень
Великаго героя, и понять
Я не могу, что значитъ отдыхать.
Всегда кипитъ и зреетъ что-нибудь
Въ моемъ уме. Желанье и тоска
Тревожатъ безпрестанно эту грудь.
Но что жъ? Мне жизнь все какъ-то коротка
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то...

Волевое начало лермонтоваго «я», центральное его личности, прорывается и въ крике «я жить хочу», «покоя, мира и забвенья не надо мне» и въ желаніи «съ бурей братомъ назваться», въ готовности «целый міръ на битву звать» и въ любовномъ созерцаніи «вечной борьбы волнъ съ облаками, съ дождемъ и вихремъ» и въ жажде жизни даже въ потустороннемъ міре:

Я бъ желалъ навеки такъ заснуть,
Чтобъ въ груди дремали жизни силы,
Чтобъ, дыша, вздымалась тихо грудь...

Бездействіе вообще чуждо всегда «кипящему» поэту; ему, какъ и Мцыри, тесно въ «душной келье», его тянетъ «въ чудный міръ тревогъ и битвъ». Онъ страдаетъ отъ «безполезныхъ думъ», его «совесть терзалась бездействіемъ — въ двухъ этихъ выраженіяхъ не очерченъ ли главный мотивъ лермонтовскаго міровоззренія: мысль должна реализоваться въ действенную полезность, чувство должно быть оплодотворено активнымъ движеніемъ, съ волевой первоосновой органически связаны все душевныя способности человека. Волевое начало личности безусловно исключаетъ возможность ея подчиненія, связанности, рабской зависимости: выявленіе ея — свободно, она требуетъ себе простора.

Любовь къ свободе золотой
Мне сохранилъ мой жребій чудный — восклицалъ поэтъ пятнадцатилетнимъ юношей, радостно прислушиваясь къ бурнымъ крикамъ европейскихъ и русскихъ романтиковъ49, выражая то же желаніе въ 1831 и 1837 гг.:

Зачемъ не могу въ небесахъ я парить
И одну лишь свободу любить.
                    _______

Дайте волю, волю, волю —
И не надо счастья мне...

«тоскуя по воле» за годъ до смерти, наделяя жаждой вольности почти всехъ своихъ героевъ — отъ Вадима, душе котораго «нужна была свобода, степь, открытое поле», до Печорина, который никакой ценой не хотелъ продать своей свободы.

_________

Мы познакомились съ итогами исканій Лермонтова, съ теми положительными взглядами, которые у него сложились въ долгихъ думахъ о проблеме личности. Поэтъ имелъ свой идеалъ; зналъ, чемъ должно быть я человека. Но это знаніе пріобреталось имъ такъ взолнованно — тревожно, съ такой острой напряженностью, что рисовать себе положительное міровоззреніе Лермонтова следуетъ, ни на минуту не забывая о значительной дисгармоніи его духа. Онъ чувствовалъ тотъ уклонъ, по которому надо итти, въ поискахъ своего идеала нередко нападалъ на счастливыя открытія, но мысль такъ много разставляла разныхъ тропинокъ, вопросы такъ густо и противоречиво налетали на сознаніе, чувства вступали въ такую борьбу между собою, воля такъ мятежно заявляла о своихъ требованіяхъ, что временами все свивалось въ хаотическій клубокъ, трепетало, билось, то взлетая ввысь, то стремительно несясь въ бездну. Лермонтовъ въ силу особаго склада своей натуры, преимущественно эмоціально-волевого, не могъ спокойно, созерцательно мыслить, жизнь давала ему чувствовать себя какъ-то черезчуръ остро, какими-то заостренными углами, и онъ, необычайно впечатлительный, «безпокойный», чаще походилъ на израненнаго, истекающаго кровью, чемъ на того «всемогущаго духа», «властелина», о комъ онъ такъ любовно говорилъ въ своей поэзіи.

Но не достигну я ни въ чемъ
Того, что такъ меня тревожитъ — заявлялъ поэтъ, вскрывая главную причину той тоски, страданія, какая таилась въ его душе, мрачно глядела въ его поэзіи.

Факты жизни подтверждали это настроеніе: семейныя неурядицы, интимныя катастрофы слишкомъ рано созревшей души, многоразличныя житейскія неудачи, то заставлявшія поэта, мечтавшаго о журнальной работе, носить офицерскій мундиръ, безъ всякаго призванья къ парадамъ и шагистике, то бросавшія его противъ воли изъ Петербурга на Кавказъ — все говорило о резкомъ противоречіи того, что было, съ темъ, что казалось должнымъ, о недостижимости мечты, о непретворенности идеала.

Никто не получалъ, чего хотелъ
И что любилъ; и если даже тотъ,
Кому счастливый небомъ данъ уделъ,
Въ уме своемъ минувшее пройдетъ —
Увидитъ онъ, что могъ счастливей быть,
Когда бы не умела отравить
Судьба его надежды...

— горестно писалъ поэтъ, видя, какъ «за добро ему платили презреньемъ», «все читали на лице признаки дурныхъ свойствъ, которыхъ не было». Но главное не въ томъ, что «міръ не понимаетъ»:

Отъ своей души спасенья
И въ самомъ счастье нетъ.

Наибольшія страданія причиняетъ «борьба съ собой». Сознаніе личной несовершенности («пороки юности преступной») ведетъ за собой «скорпіона — совесть», «печальное раскаянье», ужасное темъ, что оно иногда «безплодное». Сомненія тоже не мало отравляютъ душу: то верится въ безсмертіе души («пережить одна душа лишь колыбель свою должна»), то закрадывается страхъ «исчезнуть совершенно», то «все для насъ въ міре тайна», то «все ясно и понятно и ни о чемъ себя не вопрошалъ я», а съ другой стороны

Есть рай небесный — звезды, говорятъ;
Но где же? вотъ вопросъ — и въ немъ-то ядъ; то «презреніе къ судьбе и міру», то возгласъ «твореніе человечества прекрасно»; то «предположенія и мечты» о «средствахъ къ счастію людей», то «что толку жить?»; то вера въ счастье:

И если бъ не желалъ я счастливаго дня,
Давно не дышала бы грудь у меня! то безысходное сомненье:

     ...я знаю давно:
Пока сердце въ груди моей бьется,
      Не увидитъ блаженство оно; то вера, что «міръ для счастья сотворенъ, что добродетель не названье и жизнь поболее, чемъ сонъ», то сознаніе, что «вере теплой опытъ хладный противоречитъ каждый мигъ».

Бываетъ и то чувство неопределеннаго томленія по идеалу, когда недостижимое кажется слаще реальности, настроеніе, хорошо знакомое, между прочимъ, Станкевичу: признаніе Лермонтова — «сладость есть во всемъ, что не сбылось» — сближаетъ его съ настроеніемъ «небеснаго Николая», писавшаго однажды своему другу: «есть прелесть въ отчаяніи, съ которымъ смотришь на прелестное созданіе, съ которымъ никогда, никогда не соединишься, съ которымъ разлучила тебя твоя мысль, высокая, благородная! Оно сделается дороже сердцу!... Какъ прекрасно отказаться отъ счастія толпы, создать себе міръ и стремиться къ нему, хотя не достигая»50.

Результатомъ этихъ перебоевъ настроеній, «борьбы съ собою и съ судьбой», являлось сознаніе обреченности на неизменное страданіе себя и міра, взглядъ на себя, какъ на «сына страданія», «во всемъ обманутаго жизнью», «въ жизни зло лишь испытавшаго», взглядъ на жизнь, какъ «пустую и глупую шутку», презреніе къ «этому міру ничтожному,

Где жизнь — изменъ взаимныхъ вечный рядъ,
Где радость и печаль — все призракъ ложный;
Где память о добре и зле — все ядъ; где «души людей волнъ холодней»51, где всюду «обманъ, безумство иль страданье»; гордая самозамкнутость и отторженность отъ людей:

Пускай меня обхватитъ целый адъ,
Пусть буду мучиться, я радъ, я радъ
Хотя бы вдвое противъ прошлыхъ дней,
Но только дальше, дальше отъ людей!

Жизнь, «исключая два-три дня да детство, безспорно скверное наследство» — думалъ поэтъ и, видя крушеніе своихъ идеаловъ, начиналъ смеяться «звучнымъ, горькимъ смехомъ» надъ темъ, «чему желалъ бы верить», «надевалъ на себя маску» во всемъ разуверившагося человека, «объятаго тьмой и холодомъ», на все насмешливо смотрящаго, «съ вечной сатирой, иль сарказмомъ на устахъ»52. Но эта «маска» не могла скрыть подлиннаго «лица»

Лермонтова: у поэта были реальные идеалы, тоска его не была безпредметной, сердце было насыщено любовью къ жизни, «ея мученьямъ», знаніемъ «земного счастья», передъ сознаніемъ ясно стояла проблема личности, надъ выработкой совершеннаго типа которой поэтъ упорно работалъ не для того, чтобы ставить знакъ равенства между человекомъ и обезьяной53. Недаромъ современники Лермонтова, какъ Белинскій, видели, что за «безотрадностью, безверіемъ въ жизнь и чувства человеческія» въ его поэзіи ощутительно присутствуетъ «жажда жизни и избытокъ чувства», «везде вопросы, которые мрачатъ душу, леденятъ сердце», но что въ то же время «пафосъ его поэзіи заключается въ нравственныхъ вопросахъ о судьбе и правахъ человеческой личности». И Лермонтовъ резко ставилъ передъ современнымъ обществомъ этотъ вопросъ, вонзалъ въ сознаніе всю святость и величіе этой проблемы, звалъ черезъ страданіе къ определенному идеалу, будилъ заснувшихъ, преображалъ уставшихъ, усиливалъ порывъ родственныхъ душъ.

«Мы все страдаемъ на повалъ и даромъ не хотимъ блаженства» — иронизировалъ надъ современниками Мефистофель нашей интеллигенціи 30-хъ годовъ, И. П. Клюшниковъ. Но тогда же было указано, что это состояніе «сколько ужасно, столько же необходимо», что «это одинъ изъ величайшихъ моментовъ духа» (Белинскій). Поколенію, въ мукахъ творившему светлый храмъ идеала, поэзія тревожныхъ исканій, песня печали, страданія личности, вступившей въ борьбу «съ собою и съ судьбой» за полноту міроощущенія, за «независимость мысли, свободу человека отъ собственныхъ страстей и темныхъ ощущеній», за победное творчество въ жизни звучала родной, знакомой мелодіей. Она темъ сильнее должна была действовать, что поэтъ самъ чувствовалъ духовное родство съ своимъ векомъ, съ теми, «кто мало спитъ, кто думать любитъ», самъ признавался, что вокругъ себя «только слышалъ муки да страданія», читалъ «про темныя волненія души»...

Часть: 1 2 3
Примечания
© 2000- NIV