Глассе А. - Лермонтов и Е. А. Сушкова (часть 5)

Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8
Примечания

5

Уже первые исследователи и биографы Лермонтова отмечали, что Лермонтову было свойственно отыскивать черты биографического сходства между собою и Байроном. Об этом он писал сам в юношеских автобиографических заметках. Мемуаристы, наблюдавшие Лермонтова со стороны, склонны были иногда рассматривать это как напускной «байронизм», позу. Новейшее исследование лермонтовской прозы в сопоставлении с дневниками Байрона наглядно показало, как в художественном творчестве Лермонтова преломлялись следы чтения Байрона; это усвоение было не «позой», а результатом углубленного самоанализа.17 Для раннего Лермонтова такая фронтальная работа не проделана, и сопоставление обычно ведется на уровне отдельных реминисценций. Между тем как раз процитированный нами фрагмент «Записок» Сушковой заставляет обратить внимание на одно обстоятельство, которое при таком сопоставлении обычно ускользает. «Огромный Байрон», о котором упоминает Сушкова, — это скорее всего не сочинения Байрона, а только что вышедший первый том биографии Байрона, написанный его другом, поэтом Т. Муром.18 О том, что Лермонтов был знаком именно с книгой Мура, есть его собственное свидетельство. На автографе стихотворения «К ***» («Не думай, чтоб я был достоин сожаленья») он написал: «Прочитав жизнь Байрона (<написанную> Муром)» (1, 407).

Читая книгу Мура, интересно задержаться на прямых совпадениях чисто биографического характера. Они отразились в автобиографических записях и некоторых стихотворениях Лермонтова.

Послание «Не думай, чтоб я был достоин сожаленья» является как бы итогом чтения биографии Байрона. В нем отмечены главные моменты сходства:

Я молод; но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть я б хотел;
У нас одна душа, одни и те же муки;
О, если б одинаков был удел!..

Как он, ищу забвенья и свободы,
Как он, в ребячестве пылал уж я душой,

Любил закат в горах, пенящиеся воды,
И бурь земных и бурь небесных вой.

Как он, ищу спокойствия напрасно,
Гоним повсюду мыслию одной.
Гляжу назад — прошедшее ужасно;
Гляжу вперед — там нет души родной! (1, 133)

С особенным интересом пятнадцатилетний Лермонтов читал о ранних годах Байрона, вспоминая и свое детство.

Когда Байрону было восемь лет, мать повезла его в горы — поправиться после тяжелой болезни. С этого времени, писал он позже, «у меня появилась любовь к горным местам». «Пробуждение его поэтического таланта можно отнести к диким и величественным местам, среди которых он провел свое детство», — отмечает Мур.19 «Темные вершины Лох-на-Гара громоздились перед глазами будущего поэта, и стихи, которые он несколько лет спустя посвятил этому величественному предмету, показывают, что, хотя в то время он еще был очень молод, его „суровое“ величие не прошло незамеченным:

Ah, there my young footsteps in infancy wander'd,
My cap was the bonnet, my cloak was the plaid;
On chieftains long perish'd my memory ponder'd,
As daily I strode through the pine-cover'd glade.
I sought not my home till the day's dying glory
Gave place to the rays of the bright polar-star;
For fancy was cheer'd by traditional glory,
Disclosed by the natives of dark Loch-na-Gar» (p. 14 — 15).

О своей любви к горам Байрон писал и в более поздних стихах, вспоминая о впечатлениях детства («The Island», II, 12):

He who first met the Highland's swelling blue,
Will love each peak that shows a kindred hue,
Hail in each crag a friend's familiar face,
And clasp the mountain in his mind's embrace.
Long have I roamed through lands which are not mine,
.................................
The infant rapture still survived the boy,
And Loch-na-Gar with Ida look'ed o'er Troy,
Mix'd Celtic memories with the Phrygian mount,
And Highland linns with Castalie's clear fount.

Известно, что и Лермонтов приблизительно в том же возрасте увидел горы на Кавказе, куда его повезли лечиться. Страницы Мура, посвященные жизни Байрона в горах, стихи английского поэта, обращенные к горам, и «отзываются» в строке «Любил закат в горах...». К этому же времени относится стихотворение

«Кавказ», некоторые строки которого напоминают стихи Байрона, приведенные Муром:

Хотя я судьбой на заре моих дней,
О южные горы, отторгнут от вас,
Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз.

Я счастлив был с вами, ущелия гор... (1, 74).

Эти же мотивы слышатся в более позднем «Посвящении» к поэме «Демон»:

От юных лет к тебе мечты мои
Прикованы судьбою неизбежной...

Еще ребенком робкими шагами
Взбирался я на гордые скалы...

С тех пор прошло тяжелых много лет,
И вновь меня меж скал своих ты встретил.
Как некогда ребенку, твой привет
Изгнаннику был радостен и светел...

Зубчатою тянулись полосой,
Таинственней, синей одна другой,
Все горы... (4, 309)

Закат в горах был описан поэтом неоднократно; ему посвящены целые поэтические этюды, как например «Люблю я цепи синих гор».

Еще большее сходство с собственной биографией Лермонтов увидел в рассказах Мура о ранней любви Байрона. «Как он, в ребячестве пылал уж я душой», — отметил Лермонтов.

«Это было в то время, — рассказывает Мур, — когда ему еще не исполнилось восьми лет, как чувство более сходное с любовью, чем это можно подозревать в ребенке этого возраста, охватило, как он это рассказывает сам, полностью его мысли, указывая на то, как рано эта страсть, как и многие другие страсти, проснулась в его характере» (р. 17). Вспоминая свою первую любовь, Байрон позже записал в дневник: «Как странно, что я так полностью, преданно был влюблен в эту девочку в возрасте, в котором я не мог ни чувствовать страсти, ни знать значение этого слова. <...> Как могло это случиться так рано? Как это могло возникнуть? После этого в течение многих лет у меня не было мыслей о любви. И все же мое страдание, моя любовь к этой девочке были настолько бурны, что мне иногда приходит в голову мысль, был ли я по-настоящему привязан с тех пор. <...> Это происшествие в моей жизни (мне еще не было восьми лет), которое было для меня загадкой и останется загадкой до ее последнего часа. <...> Как красив ее идеальный облик в моей памяти!» (р. 18 — 19).

По-видимому, чтение этого рассказа напоминало Лермонтову, что нечто подобное он испытывал сам:

«Записка 1830 года, 8 июля. Ночь. Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду?

Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушка, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я ее видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. Один раз, я помню, я вбежал в комнату; она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая, это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О! сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум! И так рано!.. Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку без причины, желал ее видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату. Я не хотел говорить об ней и убегал, слыша ее названье (теперь я забыл его), как бы страшась, чтоб биение сердца и дрожащий голос не объяснил другим тайну, непонятную для меня самого. Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне мне неловко как-то спросить об этом; может быть, спросят и меня, как я помню, когда они позабыли; или тогда эти люди, внимая мой рассказ, подумают, что я брежу, не поверят ее существованью — это было бы мне больно!.. Белокурые волосы, голубые глаза, быстрые, непринужденность — нет; с тех пор я ничего подобного не видал, или это мне кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз. Горы кавказские для меня священны... И так рано! в 10 лет... о, эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстию! — но чаще плакать» (6, 385 — 386).

В этих выдержках дневникового характера близки не только ситуации, но и самый текст.20 Лермонтов читает книгу очень внимательно. От него не ускользают даже сноски, которые делает Мур. Так, замечание Альфиери, что душа, где рано проснулись чувства, «избрана для изящных искусств», которое Мур приводит в сноске (р. 17), появляется у Лермонтова тоже в сноске к вышеприведенной «записке»: «Говорят (Байрон), что ранняя страсть означает душу, которая будет любить изящные искусства. Я думаю, что в такой душе много музыки». Сама форма «записки» напоминает дневниковые записи Байрона, которыми документирована биография на всем своем протяжении. Возможно, под этим влиянием Лермонтов и начинает вести более или менее регулярные записки биографического характера, а также записывает сюжеты и набрасывает планы для будущих произведений в особой тетради.

И вторая любовь Лермонтова была сходна с байроновской. Байрону было двенадцать лет, когда он влюбился в свою двоюродную сестру, которая была двумя годами старше его. Ей были посвящены первые стихи поэта. «Это было взрывом страсти к моей двоюродной сестре, Маргарите Паркер <...> одному из самых прелестных воздушных существ. <...> Мне было около двенадцати, она немножко старше... Но я был глуп тогда...» (р. 35 — 36). «1830 (мне 15 лет), — записывает Лермонтов. — Я однажды (три года назад) украл у одной девушки, которой было 17 лет, и потому безнадежно любимой мною, бисерный синий снурок; он и теперь у меня хранится.

Кто хочет узнать имя девушки, пускай спросит у двоюродной сестры моей. Как я был глуп!..» (6, 386 — 387).

«Еще сходство в жизни моей с лордом Байроном, — продолжает Лермонтов свои записи. — Его матери в Шотландии предсказала старуха, что он будет великий человек и будет два раза женат; про меня на Кавказе предсказала то же самое старуха моей бабушке. Дай бог, чтоб и надо мной сбылось; хотя б я был так же несчастлив, как Байрон» (6, 387).21

К этим параллелям мы можем добавить еще одну запись: «Мое завещание (про дерево, где я сидел с А. С.)»: «Похороните мои кости под этой сухою яблоней; положите камень; и — пускай на нем ничего не будет написано, если одного имени моего не довольно будет доставить ему бессмертие!» (6, 387). Это вольный перевод стихотворения Байрона «A Fragment», которое приводит Мур (р. 52):

My epitaph shall be my name alone;
If that with honour fail to crown my clay,
Oh may no other fame my deeds repay;
That, ohiy that, shall single out the spot;
By that remember'd, or with that forgot.

Образ дерева, умершего прежде поэта, появляется в рассказе Мура о дубе, который Байрон посадил в надежде, что его собственная жизнь будет развиваться подобно жизни этого дерева. Приехав через несколько лет посмотреть на дуб, Байрон нашел его почти засохшим (р. 101 — 102).22

Но, вероятно, самое разительное сходство между собой и Байроном Лермонтов должен был найти в истории третьей любви Байрона. Мур рассказывает: «Это было в 1803 году, когда в его сердце, которое, как мы уже видели, дважды отдавалось детской мысли, что оно любило, возникло чувство, которое, как ни был он молод для таких эмоций, настолько глубоко врезалось в его ум, что наложило отпечаток на всю его будущую жизнь. Что неудачная любовь обычно бывает самой продолжительной — это истина, которая, как бы она ни была горька, к сожалению, не нуждалась в данном случае в подтверждении» (р. 53).

Третьей любовью Байрона была Мэри Энн Чаворт, соседка его по имению. Поэту шел шестнадцатый год. Девушка была на два года старше его. «Шести коротких недель, которые он провел в ее обществе, было достаточно, чтобы заложить основу чувству, которое длилось всю жизнь». В течение лета Байрон сопровождал Мэри и ее двоюродную сестру в прогулках, в поездках по достопримечательным местам окрестностей. По вечерам бывали танцы, и Мэри принимала в них участие. Байрон сидел в одиночестве и страдал, «глядя, как другие сопровождали „деву его любви“ к веселому танцу, в то время как он туда доступа не имел. <...> Все это время он болезненно сознавал, что сердце той, которую он любил, было отдано другому, что, как он сам писал:

Her sighs were not for him: to her he was
Even as a brother — but no more» (p. 55).

«Сон» принадлежал к числу наиболее популярных в России произведений Байрона. В разных стихотворениях Лермонтова мы встречаем восходящие к нему образы, строки и эпизоды («Видение» («Я видел юношу...»), «Сон» («Я видел сон...»), «11 июля»). Это стихотворение Лермонтов собирался переводить в прозе для Верещагиной (6, 375). В данном случае нам интересно не только стихотворение Байрона, но и комментарии Мура. «Если бы даже сердце ее было свободно, — пишет он, — вряд ли она избрала бы Байрона. Когда девушка на два года старше и приближается к расцвету женственности, у нее есть преимущества в жизни, за которыми мальчик угнаться не может. Мисс Чаворт смотрела на Байрона как на простого школьника. В его манерах в это время было нечто грубое и странное, что отнюдь не обеспечивало ему успеха у девочек его возраста. Но если в какой-то момент он и льстил себя надеждой быть любимым ею, то происшествие, о котором он говорит в своем „Дневнике“, одно из самых мучительных унижений, какие он испытал от своей хромоты, должно было открыть его сердцу истину во всей ее ужасной наготе. Ему рассказали, или он сам услышал, как мисс Чаворт сказала горничной: „Неужели вы думаете, что я могла бы заинтересоваться хромым мальчиком?“. Эта фраза, как он это сам описал, поразила его сердце, как выстрел. <...> Свою юношескую любовь он запечатлел в одном из самых его интересных стихотворений „Сон“»

(p. 55 — 56). Наиболее интересна для нас в данном случае первая картина «Сна»: отголоски летних прогулок поэта с Мэри Чаворт. Здесь с горечью очерчены их отношения и подчеркнута именно разница лет и положения в обществе:

I saw two beings in the hues of youth
Standing upon a hill...
...............................
These two, a maiden and a youth, were there
Gazing — the one on all that was beneath
Fair as herself — but the boy gazed on her;
And both were young, and one was beautiful:
And both were young — yet not alike in youth.
As the sweet moon on the horizon's verge,
The maid was on the eve of womanhood;
The boy had fewer summers, but his heart
Had far outgrown his years, and to his eye
There was but one beloved face on earth,
And that was shining on him; he had look'd
Upon it till it could not pass away;
He had no breath, no being, but in hers;
She was his voice; he did not speak to her,
But trembled on her words; she was his sight,
For his eye follow'd hers, and saw with hers
Which colour'd all his objects, — he had ceased
To live within himself; she was his life,
The ocean to the river of his thoughts,
Which terminated all: upon a tone,
A touch of hers, his blood would ebb and flow,
And his cheek change tempestuously — his heart
Unknowing of its cause of agony.
But she in these fond feelings had no share:
Her sighs were not for him; to her he was
Even as a brother — but no more...

Картина, данная в стихотворении, очень похожа на ту, которую описывает Сушкова в своих «Записках». Эта аналогия становится еще более разительной при сопоставлении рассказа Мура и собственных автобиографических признаний Лермонтова. Любопытно, что два стихотворения Байрона, отразившиеся в «сушковском цикле», — «Stanzas to a Lady on Leaving England» («Стансы к***, написанные при отплытии из Англии») и «Epistle to a Friend in Answer to some Lines exhorting the Author to be cheerful and to „banish care“» («Послание к другу в ответ на стихи, увещевающие автора быть веселым») — приведены у Мура и связаны с именем Мэри Чаворт (р. 301 — 302).

Все эти впечатления и ассоциации откладываются в поэтическом сознании Лермонтова летом 1830 г. и в ближайшие же месяцы закрепляются в стихах и автобиографических набросках. Первые стихи «сушковского цикла» лишены каких-либо связей с Байроном. Сушкова рассказывала, что первое стихотворение, адресованное ей, она получила от Лермонтова при отъезде из Середникова в Москву, 12 августа 1830 г. Это было стихотворение «Черноокой», содержавшее полупризнание в любви и как бы отмечавшее начальную фазу развивающегося чувства. Сушкова приняла стихи благосклонно, и юный поэт поспешил откликнуться («Благодарю!.. Вчера мое признанье И стих мой ты без смеха приняла...»). Следующие стихи («Зови надежду сновиденьем») содержали уже прямое признание, как известно не встретившее ответа. Тогда пишется «Нищий» — с мотивом неразделенной любви («Так чувства лучшие мои Обмануты навек тобою!»).

Все эти стихи, в которых ощущается нарастающий драматизм, в большей или меньшей степени привязаны к конкретным ситуациям и, пожалуй, в наибольшей мере похожи на дневниковую запись, — различие в том, что они пишутся не для себя, а в расчете на прочтение и реакцию. По ним можно следить за изменениями душевного состояния поэта; в этом смысле они, конечно, «аутентичны». Следующая группа стихов заметно от них обособляется. Сюда входят «Стансы» («Взгляни, как мой спокоен взор»), «У ног других не забывал» и «Когда к тебе молвы рассказ». Эти стихи есть своего рода кульминация эмоционального напряжения. Они пишутся не сразу после первой группы, а спустя некоторое время, когда Лермонтов услышал от Верещагиной о светских успехах предмета своей страсти.

Рассказы Верещагиной были, по-видимому, очень яркими и подробными и вызывали в Лермонтове чувства обиды и ревности. Об этих чувствах Лермонтов говорил Сушковой в «Стансах» («Взгляни, как мой спокоен взор»). Перерабатывая это стихотворение, он рисует на полях тетради красивую девушку с большими черными глазами, длинными черными волосами и гордой осанкой.

Влияние Байрона в «Стансах» сказывается не только в области тематики и композиции; поэт заимствует образы и мотивы, которые наиболее точно передают его чувства. Из уже упомянутых нами автобиографических стихов Байрона, прежде всего «Стансов к***, написанных при отплытии из Англии», берутся опорные строки: «Я жертвовал другим страстям» («I've tried another's fetters too») и «Я не могу любить другой» («Because I cannot love but one»). Они варьируются и в следующем же стихотворении, которое Лермонтов передает Сушковой, — «У ног других не забывал»:

Любя других, я лишь страдал
Любовью прежних дней.
...........................
«Люблю ее одну».

Стихотворение «У ног других не забывал» имеет позднюю редакцию («К Л.»), где добавлена еще одна строфа, построенная на образах первой и пятой строф байроновских «Стансов», и обрисовывается облик изменившей поэту девушки, — так, как это сделано в байроновском «Послании к другу...». Подзаголовок уже точно указывает на источник: «Подражание Байрону».

Раннюю же редакцию этого стихотворения («У ног других не забывал»), состоящую из двух строф, Сушкова впервые опубликовала в 1857 г.; она относила его к себе и датировала сентябрем 1830 г. — временем, когда она вернулась из деревни в Москву.

Биографы Лермонтова, начиная с П. А. Висковатого, ставили под сомнение указание Сушковой. Висковатый замечал, что стихотворение «У ног других не забывал», как «положительно известно», «написано к Л<опухин>ой».23 Ю. Г. Оксман, комментируя «Записки», оспорил это возражение, предположив, что Верещагина, приславшая эти стихи Сушковой, намеренно мистифицировала подругу, передав ей стихи, посвященные другому лицу, и что тем самым ошибка Сушковой оказалась вполне естественной (128). Однако, как мы видим, стихи эти теснейшим образом связаны со всем «сушковским циклом». Альбом Верещагиной, содержащий также раннюю, двухстрофную, редакцию этого стихотворения (с некоторыми разночтениями), не дает названия «К Л.»; здесь оно названо «К***». У нас есть все основания полагать, что Сушкова не ошиблась и что мы имеем дело с довольно обычной переадресовкой, которую получило стихотворение в поздней редакции.

Следует указать еще на одно стихотворение, которое до сих пор не рассматривалось как принадлежащее к «сушковскому циклу», но которое здесь нельзя не учесть: оно содержит заимствования все из тех же двух стихотворений Байрона и дату «1830 года ночью. Августа 28», т. е. написано через два дня после «Стансов». Это стихотворение «Ночь», где появляются конкретные автобиографические ситуации и детали:

Один я в тишине ночной;
Свеча сгоревшая трещит,
Перо в тетрадке записной
Головку женскую чертит.

Как уже было сказано выше, стихотворение «Стансы» Лермонтов иллюстрировал женской головкой, очень сходной с миниатюрным портретом Сушковой. Оба стихотворения находятся в тетради VIII.24

Третья строфа «Ночи» — вновь пересказ рефрена байроновских «Стансов»:

Сей взор невыносимый, он
Бежит за мною, как призрак;
И я до гроба осужден
Другого не любить никак (1, 163).

Следующее стихотворение, которое Лермонтов дарит Сушковой, содержало упрек и, как говорила она в «Записках», «грозно предвещало» ей будущее:

Когда к тебе молвы рассказ
Мое названье принесет
И моего рожденья час
Перед полмиром проклянет,
Когда мне пищей станет кровь,
И буду жить среди людей,
Ничью не радуя любовь
И злобы не боясь ничьей:
Тогда раскаянья кинжал
Пронзит тебя... (1, 165)

Эти стихи — довольно близкий пересказ последней части байроновского «Послания к другу»:

But if, in some succeeding year,
.....................................
Thou hear'st of one, whose deepening crimes
Suit with the sablest of the times,
Of one, whom love nor pity sways,
Nor hope of fame, nor good men's praise...
Him wilt thou know...

В стихотворении «Когда к тебе молвы рассказ» впервые в «сушковском цикле» появляется лирический герой байронического типа.

Первая часть «Послания к другу...» отразилась и в «Подражании Байрону», которое также датируется 1830 или 1831 г. Здесь мы опять встречаем варианты рефрена «Я не могу любить другой». Последняя строфа является переводом байроновских строк:

And I have acted well my part,

И вынесть мог сей взор ледяный я

And made my cheek belie my heart,

И мог тогда ей тем же отвечать,

Return'd the freezing glance she gave...

Увижу на руках ее дитя

...................

И стану я при ней его ласкать,

Have kiss'd, as if without design,

И в каждой ласке мать узнает вновь,

The babe which ought to have been mine,

Что время не могло унесть любовь!.. (1, 268)

And show'd, alas! in each caress

Time had not made me love the less.

Все вышеприведенные стихи, входящие в «сушковский цикл», связаны собственно только с двумя стихотворениями Байрона, которые приводит Мур. «Эти стихи, — пишет Мур, — показывают, с какой настойчивостью он возвращался к разочарованию в своей ранней любви как главной причине всех своих переживаний и ошибок, настоящих и будущих» (р. 301). Для Лермонтова эти стихи содержали тот поэтический материал, который помогал ему уяснить и более отчетливо выразить свои переживания, близкие тем, которые испытал его любимый поэт. Заимствуя и подражая,

Лермонтов учился, стараясь при этом найти свои собственные, индивидуальные черты. У Мура Лермонтов прочел, что и Байрон в своем раннем творчестве прошел такую же школу. Пройдет время, и Лермонтов отделит себя от своего учителя, заявив: «Нет, я не Байрон, я другой».

Таким образом, в «сушковском цикле» стихов можно отметить две группы. Более ранние, написанные в Середникове, представляют собою традиционную любовную лирику с признаниями в пылкой страсти и с элегическими мотивами. Вместе с тем они являются и лирическим дневником. Вторая группа стихов, только что рассмотренная нами, отличается от первой своим более обобщенным характером. В отличие от первой группы, которая в дальнейшем у Лермонтова не варьируется и не перерабатывается, эта вторая содержит такие лирические мотивы и темы, которые затем перейдут в позднюю лермонтовскую лирику. Душевный опыт, отложившийся в них, выходит далеко за пределы конкретной ситуации. Эти стихи есть определенная ступень самосознания личности, связь же их с байроновским циклом, посвященным Мэри Чаворт, является, помимо всего прочего, важным подтверждением правдивости рассказа Сушковой о том, что именно она была их непосредственным адресатом.

Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8
Примечания
© 2000- NIV