Наши партнеры
Format-p.ru - Бумажные пакеты - сборки бумажных подарочных пакетов.

Ломунов К. - "Маскарад" Лермонтова как социальная трагедия (часть 3)

Часть: 1 2 3
Примечания

3
„МАСКАРАД" КАК СОЦИАЛЬНАЯ ТРАГЕДИЯ

Режиссеры советских периферийных театров, борясь с мелодраматической и мистико-символистской (декадентской) трактовками „Маскарада“, стремились раскрыть социальное содержание драмы Лермонтова. Но, запутанные вульгарными социологами, они, как мы уже сказали, не увидели того, что составляет самое существенное в „Маскараде“: трагедию Арбенина. Режиссеры и исполнители стали „разоблачать“ и „казнить“ Арбенина потому, что они не увидели, не поняли того, что отличает Арбенина от его окружения.

Нельзя правильно понять „Маскарад“, не поняв центрального образа драмы — образа Арбенина. Вот почему в дальнейшем нашем изложении речь пойдет главным образом об Арбенине.

В старой критике образ Арбенина не раз назывался статическим. Это — глубоко ошибочное утверждение. В пределах драмы Арбенин проходит большой и сложный путь.

Зритель знакомится с Арбениным в тот момент, когда Арбенин говорит о „забвеньи тяжелой, черной старины“, когда, встретив Нину, он стал „снова любить и веровать“, „хотел небесные мечты осуществить предавшися надежде и в сердце оживить все, что цвело в нем прежде“, когда „черствая кора“ с его души слетела и он „воскрес для жизни и добра“.

Зритель знакомится с воскресшим Арбениным, нашедшим в Нине счастье и радость, осудившим свой недавний образ жизни („тяжелая, черная старина“), готовым оживить в сердце „все, что цвело в нем прежде“, полным стремления „осуществить небесные мечты и надежды“ своей молодости.

Но „воскресение“ Арбенина было еще менее прочным и долговечным, чем, скажем, „воскресение“ толстовского князя Нехлюдова. „Воскресший“ Арбенин всей своей плотью и кровью связан с тем обществом, которое он отрицает, с головы до ног опутан паутиной „светских“ отношений. Порочное, „арбенинское“, настолько в нем сильно, что в мнимую измену Нины ему поверить легче, чем в ее невиновность. Арбенин казнит Нину не за „измену“, а за обман, ложь, в которых он ее подозревает. До последнего ее вздоха он ждет ее признания в „измене“ и раскаяния, со страшной настойчивостью добивается у нее этого признания. Кто-то из критиков писал, что Арбенин слишком легко поверил князю и Неизвестному, объявившим ему, что Нина не виновна. Лермонтов здесь ни на шаг не отступил от художественной правды. Всем своим поведением перед смертью Нина вселила в Арбенине сомнения в ее „вине“. Это была поистине страшная месть „света“ не преклонившемуся перед ним Арбенину. „До меня случайно слух домчался, что счастлив ты, — говорит Арбенину Неизвестный, — и горько стало мне — и сердце зароптало“. Да, Арбенин был счастлив. На упреки Нины он горячо отвечает ей: „О нет, я счастлив, счастлив... я жестокий, безумный клеветник; далеко, далеко от толпы завистливой и злой, я счастлив... я с тобой“! Но счастье его было кратковременным. Свет не мог простить Арбенину его счастья. „Завистливый и злой“ свет мстит Арбенину. Надо было действительно надеть „мистические очки“, чтобы в драме Арбенина увидеть „действие инфернальных сил“, „волю рока“, „фатум“. После разговора с баронессой Штраль, завязавшей первое звено в „цепи ужасных предприятий“, Шприх говорит: „Тут есть интрига... вмешаюсь в эту связь“.

В новонайденной рукописи последняя фраза звучит еще более определенно: „устрою эту связь“.

Великосветские интриганы казнят Нину руками Арбенина, а затем — и самого Арбенина. „Ты надо мной смеялся, и я повеселиться рад“ — говорит обезумевшему от горя Арбенину Неизвестный. И когда потрясенный Арбенин восклицает: „Не я ее убийца!“, когда он бросается на князя и Неизвестного с криком: „Я задушу вас, палачи!“ — в этом есть большая правда.

Чего хотел, чего добивался Неизвестный? „Давно хотел я полной мести и вот вполне я отомщен!“ В чем же выразилась полнота мести? „И этот гордый ум сегодня изнемог“ — глядя на потерявшего рассудок, обессилевшего Арбенина, говорит Неизвестный. Сломить „гордый ум“ Арбенина, поставить его на колени, пригнуть к земле, растоптать его душу, разбить его счастье, вырвать у независимого, сильного, гордого человека страшное признание: „тебя, как и других, к земле прижал наш век“ — вот в чем полнота мести „света“ Арбенину, который с чувством собственного достоинства говорит о себе: „везде я видел зло и — гордый — перед ним нигде не преклонился“.

Холодным презреньем отгородился Арбенин от мира, в котором жил. Он чувствовал себя чужим среди „блестящего и ничтожного“ общества, собиравшегося у Энгельгардта.

Арбенин много и горько жалуется на одиночество. „Они все чужды мне, и я им всем чужой“ (ст. 194)87говорит он на маскараде. „Далеко, далеко от толпы завистливой и злой, я счастлив...“ (ст. 501) — говорит он Нине. Ей же он говорит перед ее смертью:

Да, ты умрешь — и я останусь тут —
Один, один... года пройдут,
Умру — и буду все один! Ужасно!
                                        (Ст. 1710—1718)

Чувство одиночества, разобщенности присуще не только Арбенину. Его испытывал каждый, кто не хотел „гнуться“ и „преклоняться“. О том, что низкопоклонство было одним из важнейших и обязательных законов жизни общества, говорят даже мало чем примечательные персонажи драмы. Так, например, в сцене картежной игры 4-й понтер говорит приятелю: „Кто нынече не гнется, ни до чего тот не добьется“ (ст. 6—7).

3-й гость говорит на балу: „Не гнется гордый наш язык, за то уж мы как гнемся добродушно“ (ст. 1538—1539). Не удивительно, что эти стихи вошли в свое время в пословицы!

Арбенин, вместо того чтобы „преклониться“ перед злословием „света“, перед клеветниками и интриганами, гордо заявляет: „Я докажу, что в нашем поколенье есть хоть одна душа, в которой оскорбленье, запав, приносит плод... О! я не их слуга. Мне поздно перед ними гнуться...

Он пришел к князю Звездичу, чтобы, подобно героям Шекспира и Шиллера, расправиться с ним одним ударом. Но он не нашел в себе решимости на убийство князя. Времена романтических героев прошли! Арбенин с презрением обращается к себе:

Беги, красней, презренный человек.
Тебя, как и других, к земле прижал наш век (ст. 1116—1117).

Было бы ошибочно эти огромной обобщающей силы стихи отнести только к данному „частному“ случаю: несостоявшемуся убийству князя Звездича. Разве эти стихи не перекликаются с той характеристикой, которую дает князю Звездичу маска?

Ты бесхарактерный, безнравственный, безбожный,
Самолюбивый, злой, но слабый человек;
В тебе одном весь отразился век,
Век нынешний, блестящий, но ничтожный (ст. 241—244).

„Язык и золото... вот наш кинжал и яд!“ (ст. 1130) — как бы дополняет эту характеристику Арбенин.

„Повсюду зло — везде обман“ — подводит он последнюю черту в характеристике своего общества и своего времени. Князю Звездичу Арбенин дает „урок“, как надо жить в этом мире, где все продажно: „Все презирать: закон людей, закон природы“.

А когда Звездич последовал этому совету в отношениях к своему спасителю и его жене, Арбенин рвет на себе волосы:

Раз в жизни человека мне чужого,
Рискуя честию, от гибели я спас,
А он — смеясь, шутя, не говоря ни слова,
Он отнял у меня все, все — и через час (ст. 1809—1812).

Раз в жизни Арбенин поступил не „по-арбенински“ и жестоко поплатился.

Арбенин тяжко страдает. Но причина его страданий — те же нормы и законы морали, которые он сам исповедывал и которым следовал до того, как, встретив Нину, „снова воскрес для жизни и добра“. Но теперь они обращаются против него, и он, быть может впервые, на самом себе почувствовал всю их страшную неправду.

В самом деле, разве не „по-арбенински“ поступает князь Звездич, интригуя Нину, стремясь к тому, чтобы Арбенин попал в число мужей, о которых он сам говорит Нине: „беспечные, но жалкие мужья, которых некогда обманывал и я“?

Разве не „по-арбенински“ поступает Неизвестный, жестоко мстя ему за то, что в пору юности Неизвестного Арбенин разорил его за карточным столом и на все мольбы и слезы „ответил смехом“?

Разве не „по-арбенински“ поступает баронесса Штраль, когда, запутавшись в интриге с князем Звездичем, она решает погубить Нину, лишь бы спасти свой престиж: „Нет, я себя спасу... хотя б на счет другой“?

Откуда же у Арбенина такая реакция на „арбенинские“ в сущности поступки других действующих лиц драмы? Старый друг и партнер Арбенина, Казарин, увидав страдающего Арбенина, думает, что тот притворяется, и говорит ему: „Да полно, брат, личину ты сними, не опускай так важно взоры. Ведь это хорошо с людьми, для публики, — а мы с тобой актеры“ (ст. 1770—1773).

Казарин привык видеть Арбенина в маске бессердечного, холодного эгоиста. Страдающий, потрясенный Арбенин ему непонятен и удивителен. Да, Арбенин — эгоист. Но еще Белинский писал, что эгоисты бывают „двух родов“. Известно, что Онегина Белинский назвал страдающим эгоистом. В неменьшей степени это относится и к Арбенину. Онегина Белинский назвал еще эгоистом по-неволе и объяснил его эгоизм общественными условиями, в которых влачил Онегин свое существование.88 Думается, что это в равной мере относится и к Арбенину.

Сам Арбенин говорит о себе: „Любил я часто... чаще ненавидел и более всего — страдал“ (ст. 460—461).

В другом месте: „Каким страданиям земным на жертву грудь моя ни предавалась, а я все жив“ (ст. 351).

Арбенин в еще большей степени, чем Онегин, — страдающий эгоист.

Мы говорим об этом, разумеется, не для оправдания, а для объяснения эгоизма Арбенина. Эгоизм Арбенина не есть „прирожденная черта“ его характера. До того как стать эгоистом, Арбенин был совсем другим человеком, душа которого была открыта „для жизни и добра“.

Взволнованный воспоминаниями Казарина о молодости, которая проходила не только за вином и картами, а и в „беседах шумных“, Арбенин восклицает: „О! кто мне возвратит... вас, буйные надежды, вас, нестерпимые, но пламенные дни?“. Было бы наивно эти слова Арбенина, этот из глубины сердца вырвавшийся „вопль страдания“ отнести... к карточной игре.

Кое-кто из критиков видел здесь только „рыцаря червонного туза“, стосковавшегося по „зеленому полю“. Но ведь к картам дорога для Арбенина никогда не была закрыта! К картам у него давно пропал интерес: „все тонкости их знаю, и вот зачем я ныне не играю“ — говорит он князю.

О другом тоскует Арбенин. Он вспоминает „нестерпимые, но пламенные“ дни своей юности, полной „буйными надеждами“.

Цензура помешала Лермонтову более определенно сказать о „буйных надеждах“ его героя, у которого „пружина пылкого ума“ вызывала „мысли гигантские“. Здесь Лермонтов явно „не договорил“.

Дважды в пьесе возвращается Арбенин к своим несбывшимся мечтам.

Первый раз в беседе с Казариным, второй — в объяснении с Ниной перед ее смертью. В чем обвиняет он Нину?

„Быть может, я б успел небесные мечты осуществить, предавшися надежде, и в сердце б оживил все, что цвело в нем прежде — ты не хотела, ты!“ (стр. 344).

Какие мечты хотел осуществить Арбенин, найдя себе счастье и успокоение в Нине? Здесь снова Лермонтов „не договорил“.

В мудрой статье о „Герое нашего времени“ Белинский отметил, что в романе Лермонтова „есть что-то неразгаданное, как бы недоговоренное...“ Но этот недостаток в то же самое время Белинский считал и достоинством романа. Тут нет никакого противоречия. „Таковы бывают, — пишет Белинский, — все современные общественные вопросы, высказываемые в поэтических произведениях: это вопль страдания, но вопль, который облегчает страдание“.89 Печорин „скрывается от нас таким же неполным и неразгаданным существом, как и является нам в начале романа“ (там же). Арбенин — предшественник и родственник Печорина. И „недоговоренного“ и „неразгаданного“ в Арбенине так же много, как и в Печорине.

Стоит ли пытаться расшифровать авторские намеки и „недоговоренности“ в образе Арбенина, поставить все точки над „и“?

Это неизбежно привело бы к домыслам и гипотезам.

Да и вряд ли это нужно. Важно лишь, чтобы режиссеры и исполнители почувствовали, что за этими „недоговоренностями“ скрыто большое общественно-политическое содержание, что трагедия Арбенина заключает в себе большой социальный смысл.

В чем же смысл трагедии Арбенина?

Об Онегине Белинский говорил: „силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца...“. О Печорине: „в дорогах разница, а результат один“. С тем же „результатом“ закончился путь Арбенина. Судьба Арбенина — яркая иллюстрация к стихам знаменитой „Думы“, этому реквиему поэта своему поколению, которое старится в бездействии и вянет без борьбы. „Дума“ прекрасно объясняет слова Арбенина, так смущавшие критиков: „изнемог под гнетом просвещенья“, его иронию: „в образованном родился я народе“.

В „Думе“ поэт с горечью говорит: „Мы иссушили ум наукою бесплодной...“.

В „Монологе“ (1829 г.), являющемся как бы зерном, из которого через девять лет выросла „Дума“, поэт, чувствовавший в себе „возросший деятельный гений“, „деятельную и пылкую душу“, „деятельный ум“, говорит о тяжком страдании от бездействия: „К чему глубокие познанья, жажда славы, талант и пылкая любовь свободы, когда мы их употребить не можем?... И душно кажется на родине, и сердцу тяжко, и душа тоскует?... Не зная ни любви, ни дружбы сладкой, средь бурь пустых томится юность наша, и быстро злобы яд ее мрачит, и нам горька остылой жизни чаша, и уж ничто души не веселит“.

Просвещение и образование, талант, душа „кипучая, как лава“, стремление к большой деятельности — все, что имел Арбенин, не нашло себе применения.

В „нестерпимые, но пламенные дни“ его юности, полной „буйными надеждами“, отгремели пушки на Сенатской площади, и надолго наступила глухая пора „молчаливого замиранья с платком во рту, — гибели без вести“ (Герцен), когда за одно смело сказанное слово грозили годы „белого ремня“, казематы Петропавловской крепости, Сибирь.

„Нам, — писал Герцен, — дают обширное образование, нам прививают желания, стремления, страдания современного мира и нам кричат: „Оставайтесь рабами, немыми, бездеятельными — или вы погибли. В награду нам оставляют право сдирать шкуру с крестьян и спускать на зеленом сукне или в кабаке собираемые нами с них подати кровью и слезами“.90

Богатая, деятельная, кипучая натура Арбенина нашла себе „выход“ в сражениях на зеленом поле карточных столов.

Как и чем хочет Казарин снова вовлечь Арбенина в сражения на „зеленом поле“?

Он говорит:

Тут, тут сквозь душу переходит
Страстей и ощущений тьма,
И часто мысль гигантская заводит
Пружину пылкого ума...
И если победишь противника уменьем,
Судьбу заставишь пасть к ногам твоим с смиреньем,
Тогда и сам Наполеон
Тебе покажется и жалок и смешон.

            (Арбенин отворачивается)

Арбенин

О! кто мне возвратит... вас, буйные надежды,
Вас, нестерпимые, но пламенные дни!
За вас отдам я счастие невежды,
Беспечность и покой — не для меня они!

В этой сцене не может не привлечь к себе внимания упоминание о Наполеоне. Из слов Казарина и ответных слов Арбенина не трудно увидеть, что имя Наполеона было для Арбенина символом великих, гигантских дел, что в „буйных надеждах“, обуревавших Арбенина в „нестерпимые, но пламенные дни“ его молодости, имя Наполеона занимало большое место.

Сопоставим это с лермонтовским преклонением перед Наполеоном, которое нашло себе выражение в стихотворениях поэта 30-х гг. Для Лермонтова Наполеон — „выше и похвал, и славы, и людей“, „герой дивный“, свершитель гигантских дел; он „для чести счастье презирал“, он „презрел и дружбой, и любовью, и пред творцом не трепетал“,91 он — „изгнанник мрачный, жертва вероломства“. „Он миру чужд был. Все в нем было тайной“. Падение, изгнание, одинокая смерть на острове св. Елены не унижают его: „хоть побежденный, но герой!“.92

Напоминание Казарина о Наполеоне было тяжелым укором для Арбенина. „Арбенин отворачивается“ — говорит Лермонтов в ремарке. С именем Наполеона связана арбенинская молодость, ее „гигантские мысли“, ее мечты о необычайной, героической деятельности.

Насмешка Казарина над Наполеоном („победителю карточных сражений“ сам Наполеон „кажется и жалок и смешон“) показывает всю меру падения этого друга молодости Арбенина, участника товарищеских пирушек и „бесед шумных“. — „Что там ни говори Вольтер или Декарт, мир для меня — колода карт...“ — восклицает Казарин.

Казарин исповедует цинический релятивизм: „пораздумай хладнокровно и скажешь сам, что в мире все условно“. Плати злом не только за зло, которое тебе причинили, а и за добро. Если друг удержал тебя от карт и пьянства, — „то напои его сейчас без замедленья и в карты обыграй в обмен за наставленье“. Если он спас тебя от беды, от разоренья, то обольсти жену, „чтоб с мужем расплатиться“.

Цинический аморализм Казарина неприятен Арбенину. „Ты славный моралист!“ — насмешливо говорит он в ответ на наставления старого приятеля.

Если Казарин всю свою жизнь превратил в „колоду карт“, то Арбенин, узнав „все хитрости“ игры, ушел с „зеленого поля“, растлевающее, опустошающее влияние которого он почувствовал и понял. В первой редакции драмы дан любопытный „вариант“ мести Арбенина князю Звездичу. Арбенин хотел втянуть князя в игру, приковать его навсегда к карточному столу. Он говорит: „и жизнь твоя пройдет вся тут за карточным столом, без мысли, одноцветна как ассигнация...“ Стоит сравнить эти слова Арбенина с той „поэтизацией“ карточной игры, которой полны речи Казарина, чтобы увидеть глубокую разницу между двумя „друзьями“.

В недавно найденной рукописи „Маскарада“ Казарин говорит о том, что „годы тяжкие пришли“; он искренно жалуется: „За то, что прежде как нелепость сходило с рук не в счет бедам, теперь Сибирь грозится нам и Петропавловская крепость. В такие страшные года, когда все общество готово вдруг разорваться навсегда, нужней нам боле, чем когда, товарищ умный, господа, с огнем в груди и силой слова...“. Казарин рекомендует своего старого друга: „Дарами этими вполне снабдил Арбенина создатель, он будет верен старине...

Не странно ли, что этот шулер, для которого „жизнь — банк“, дает очень точную политическую характеристику своего времени?

Не кто иной, как Сенковский, писал о „Горе от ума“: „Подобно „Свадьбе Фигаро“, эта комедия политическая: Бомарше и Грибоедов с одинаковыми дарованиями и равною колкостью сатиры вывели на сцену политические понятия и привычки обществ, в которых они жили...“.93

Нельзя отказать Сенковскому в том, что он правильно определил общественное значение комедии Грибоедова. Эта же характеристика целиком может быть отнесена к „Маскараду“ Лермонтова. Становятся понятными и нападки Сенковского на „Маскарад“, брань и клеветнические измышления, которыми он встретил появление лермонтовской пьесы в печати.

Да, „Маскарад“, как и „Горе от ума“, — сатирическая и политическая пьеса. Уместно вспомнить указание А. Муравьева о том, что Лермонтов, решив написать резкую комедию на современные нравы, взял себе за образец „Горе от ума“.

В „Горе от ума“ — „грибоедовская“ Москва, в „Маскараде“ — великосветский Петербург.

В „Горе от ума“ — дворянское общество до восстания декабристов, в „Маскараде“ — оно же после разгрома декабристов. Луначарский говорил о „Горе от ума“: „Комедия — точный, совершенно точный самоотчет о том, как живет, вернее, как гибнет, как умирает на Руси умный человек“.94Эти слова с полным основанием относятся и к „Маскараду“. Луначарский писал о Лермонтове, что он является „последним и глубоко искренним эхом декабрьских настроений“.95„Маскарад“ органически связан со всей политической лирикой поэта, которая была эхом „декабрьских настроений“.

Что же следует из несомненной близости „Маскарада“ с „Горем от ума“, из органической связи „Маскарада“ с общественно-политической лирикой поэта 30-х гг.?

Нужно ли играть Арбенина „под Чацкого“ или изображать Арбенина „декабристом“?

Нет, это было бы неправильно.

Арбенин — не Чацкий, не повторяет Чацкого. В чем их главное различие? Чацкий находится вне того общества, которое он отрицает. Он лишь на короткое время сталкивается со стеной Фамусовых, Скалозубов, Молчалиных и бежит от них.

Арбенин — внутри того общества, которое он отрицает и с которым он сталкивается, от которого гибнет.

Больше того, он заражен многими пороками своего общества. Жизнь Арбенина в его обществе может быть охарактеризована выразительной формулой Л. Толстого — „вместе-врозь“.

Чацкий изображен реалистически. В портрете Арбенина сильны романтические краски.

Арбенин и не декабрист. Но он яркий представитель последекабрьского поколения с его разочарованием, пессимизмом, раздвоенностью, противоречием между безудержными стремлениями и жалкостью действий, жаждой деятельности и невозможностью найти себе разумное применение.

Бичующий показ светского общества в „Маскараде“ вырос из ранних стихов поэта. „Он рано высказал свое презренье к ничтожным хладным толкам света“.96

„А что такое свет? Толпа людей, то злых, то благосклонных, собрание похвал незаслуженных и стольких же насмешливых клевет“.97

В стихотворении „Посвящение“ (1830 г.) поэт говорит:

              Передо мной
Блестит надменный глупый свет
С своей красивой пустотой!
Ужель я для него писал?
Ужели важному шуту
Я вдохновенье посвящал,
Являя сердца полноту?
Ценить он только злато мог,
И гордых дум не постигал.

В стихотворении ,,1831 г., июня 11 дня“ поэт говорит:

                Я любил
Все обольщенья света, но не свет,
В котором я минутами лишь жил,
И те мгновенья были мук полны.

Совсем не обязательно думать, что „маскарадная“ тема была подсказана Лермонтову „со стороны“: она зародилась и развилась в его собственном творчестве.

Продолжение и развитие эта тема — после драмы — получила в замечательном и также остро-сатирическом стихотворении „Как часто пестрою толпою окружен“ (1 января 1840 г.).

В стихах 30-х гг. Лермонтов не раз говорит о том, как в задавленной, угнетенной стране сильные, умные люди, способные на большие дела, не находят применения себе, гибнут в бездействии, сгорают в бесплодной тоске. В таких, например, стихотворениях, как „Жалобы турка“ (1829), „Монолог“ (1829), эта тема сочетается с прямыми политическими обвинениями строя „рабства и цепей“.

Арбенин вырос в той стране, „где рано жизнь тяжка бывает для людей“ „и где являются порой умы и хладные и и твердые, как камень, но мощь их давится безвременной тоской, и рано гаснет в них добра спокойный пламень“.98Арбенин жил в той стране,

Где носит все печать проклятья,
Где полны ядом все объятья,
Где счастья без обмана нет.99

Юношеские драмы поэта полны резких обличений дворянского общества, „света“. С присущей ему прямотой молодой Лермонтов заявляет в предисловии к драме „Странный человек“: „Справедливо ли описано у меня общество? — не знаю! По крайней мере, оно всегда останется собранием людей бесчувственных, самолюбивых и полных зависти к тем, в душе которых сохраняется хотя малейшая искра небесного огня!...100„Собрание глупцов и злодеев — есть мир, нынешний мир... Ничего не прощают, как будто сами святые“ — говорит замученная „светом“ Марья Дмитриевна, мать Вл. Арбенина в той же драме. Уже здесь Лермонтов сатирически изображает светских болтунов, сплетников, клеветников (старухи, гости и пр.). Но если в „Menschen und Leidenschaften“ он показал дворян-провинциалов, в „Странном человеке“ — дворян-москвичей, но таких же провинциалов, то в „Маскараде“ он показал „большой свет“, — „блестящий, но ничтожный“, — николаевский Петербург.

Через год после написания „Маскарада“ бичующие обличения света с потрясающей силой прогремели в „Смерти поэта“. Поэт, вступивший в „этот свет завистливый и душный для сердца вольного и пламенных страстей“, восставший „против мнений света один, как прежде“, — был убит. Так же был затравлен и погиб другой поэт, декабрист А. И. Одоевский. Он „сердце бросил в море жизни шумной и свет не пощадил“.101 Самого Лермонтова окружают „образы бездушные людей, приличьем стянутые маски“.

Стихи, направленные против светского общества, „облиты горечью и злостью“.102 Злость делает их остро-сатирическими, горечь придает им пессимистическую окраску.

Пессимизм Арбенина — типическое выражение того лермонтовского пессимизма, о котором Горький в своих каприйских лекциях о литературе говорил следующее:

Пессимизм в Лермонтове есть „действенное чувство, в этом пессимизме ясно звучит презрение к современности и отрицание ее, жажда борьбы и тоска, и отчаяние от сознания одиночества, от сознания бессилия. Его пессимизм весь направлен на светское общество“.103

И арбенинский пессимизм „весь направлен на светское общество“.

Арбенину присуща печоринская раздвоенность, противоречивость между богатством, „глубокостью натуры“ и „жалкостью действий“ (Белинский). В нем, как и в Печорине, два человека: один действует, а другой — мыслит и судит его.

Критики, режиссеры и актеры, всеми способами стремившиеся разоблачать Арбенина, поступали неправильно.

Арбенин, как и Печорин, должен вызывать в себе сложное отношение: „действующий“ Арбенин, как и Печорин, часто неприятен и отвратителен, но рассуждающий, осуждающий свои поступки, свое общество, обнаруживающий богатство натуры, страдающий и гибнущий Арбенин не может не вызывать к себе сочувствия.

Глубокое общественное содержание трагедии Арбенина не будет раскрыто, если театр не передаст всей психологической сложности его образа.

„Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом“ — говорит Печорин, подводя печальные итоги своей жизни.

Не в этом ли прошла и большая часть жизни Арбенина?

И он борется не только со светом, но и с самим собой.

— В борьбе с собой, под грузом тяжких дум
Я молчалив, суров, угрюм... — говорит он Нине (стр. 276).

Я ослабел в борьбе с собой
Среди мучительных усилий — говорит он после смерти Нины.

Боренья эти и у Арбенина и у Печорина остались бесплодными. Оба они не оставили „ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда“.

Лермонтов осуждает Арбенина, как и Печорина, за его эгоизм, жестокость, за то, что, как и Печорин, Арбенин „не угадал своего назначения“... Но, осуждая Арбенина, Лермонтов казнит петербургское общество, „свет“, растоптавший в Арбенине „все, что цвело в нем прежде“, казнит весь строй жизни, погубивший „буйные надежды“ Арбенина.

Но правильная, в духе автора, трактовка Арбенина еще недостаточна для того, чтобы создать подлинно лермонтовский спектакль.

Нашим театрам пока редко удается показ блестящего и вместе с тем ничтожного великосветского петербургского общества. В качестве примера можно указать на постановку „Маскарада“ в Ворошиловском театре, где актер М. И. Корнилов создал интересный, запоминающийся образ Арбенина, донес до зрителя психологическую сложность образа, раздвоенность, противоречивость, смог донести до зрителя социальное значение трагедии Арбенина.104

Но „вторая половина“ лермонтовского „Маскарада“, то, что противопоставлено Арбенину, в борьбе с чем гибнет Арбенин, — великосветское столичное общество показано театром слабо, не ярко. Блестящий столичный маскарад — по самой высокой оценке — представлял собой бал в дворянском губернском или даже уездном собрании. И это не могло не снизить образ Арбенина, созданный артистом Корниловым.

Гневные обличительные арбенинские монологи целили мимо, воспринимались как холостые выстрелы. Арбенин временами выглядел приподнятым на романтические ходули. „Окружение“ Арбенина должно быть показано ярко, сатирически-остро, беспощадно.

Театр правильно делает, когда окружает Арбенина и в игорном доме, и в маскараде, и на балу „героями не в деле“, блестящей и ничтожной николаевской военной молодежью.

Итак, не только Арбенин, но и его окружение, не только талантливое раскрытие образа героя драмы, а столь же талантливый показ великосветского столичного общества — таковы две стороны, из которых должен слагаться подлинно-лермонтовский спектакль.

Трагическая судьба Арбенина — главное в „Маскараде“. Но социальное содержание драмы не исчерпывается образом Арбенина.

О свободе, нравах, морали общества судят по положению, какое занимает в нем женщина.

„Что ныне женщина? Создание без воли, игрушка для страстей иль прихотей других!“ — говорит в „Маскараде“ Лермонтов и рисует светлый и печальный образ Нины. Арбенин и Нина — люди полярно-различных характеров, но есть общее в их судьбе. Светской „жизни тяготенье“ мучительно Нине. Полная тяжелых предчувствий, она умоляет Арбенина „кинуть свет“: „В деревне молодость свою я схороню, оставлю балы, пышность, моду и эту скучную свободу“.

Она тяготится мнимой скучной свободой, которая ей предоставлена...

Общество, в котором женщина обречена „рабствовать всегда“, само не свободно. И Лермонтов показал в „Маскараде“, что „формула“: „кто нынече не гнется, ни до чего тот не добьется“ — была главной формулой „благоденствия“ в николаевской столице.

„Формуле“ этой противостоит гордое арбенинское: „Мне поздно перед ними гнуться...“, „Ничем и никому я не был в жизнь обязан“.

Поединок гордого независимого человека с „кучей каменных сердец“ закончился его страшным поражением: „Тебя, как и других, к земле прижал наш век...

Человек этот погиб потому, что он не мог и не хотел, как глупая овца,

В рядах дворянства с рабским униженьем,
Прикрыв мундиром сердце подлеца,
Искать чинов, мирясь с людским презреньем.

Слова Неизвестного: „И этот гордый ум сегодня изнемог“, служат надгробьем Арбенину...

Ключи к раскрытию авторского замысла, положенного в основу „Маскарада“, лежат в самом лермонтовском творчестве. „Дума“, написанная кровью (Белинский), дает ключ к раскрытию образа Арбенина. Резко-сатирическое изображение великосветского петербургского общества в драме неразрывными нитями связано с обличительной, общественно-политической лирикой поэта.

Часть: 1 2 3
Примечания
© 2000- NIV