Наши партнеры
Этот хостинг опережает многих. Зайди и убедись.

Михайлова Е.Н. - Идея личности у Лермонтова и особенности ее художественного воплощения (часть 5)

Часть: 1 2 3 4 5 6 7
Примечания

5

Современная Лермонтову социальная действительность николаевской России 30-х годов не открывала для него, как и для его персонажей, никаких возможностей героического действия. Поэтому Лермонтов часто переносил сюжеты своих произведений в экзотическую и легендарную обстановку, придавал подвигам своих персонажей даже в реалистически разработанных произведениях полусимволический характер («Мцыри»). Поэтому, с другой стороны, стремления, мечты, потенции лермонтовских героев всегда больше, величественнее, грандиозней их поступков. Лермонтовский человек стремится к героическому действию не только для полноты раскрытия личных сил: в своей борьбе с обществом, природой, богом он жаждет не только могущества личности, но и торжества своих идеалов, утверждения великих объективных ценностей: свободы личной («Мцыри», «Демон») или свободы родины («Последний сын вольности», «Измаил-Бей»), торжества попранной справедливости («Вадим»), утверждения личного достоинства человека («Песня про купца Калашникова»), «добра» и гармонии в человеческих отношениях («Маскарад»); и, наконец, объединяя все это в неясном, но глубоком, полном синтезе, лермонтовский герой жаждет прекрасной, полной, активной человеческой жизни в гармонии личности и общества. Помимо неопределенных, но властных порывов к «прекрасному» и «вечному» в лирических стихах Лермонтова, об этой тоске поэта по всеобъемлющему идеалу человеческой жизни свидетельствует его утопическая мечта об обществе без цепей и золота, обществе, где самодеятельная, свободная, равная всем человеческая личность не знает ни зла, ни крови, ни угнетения. Таковы незаконченный отрывок стихотворения Лермонтова «На жизнь надеяться страшась» и VI строфа «Измаил-Бея», рисующая патриархальное общество горцев до прихода русских.

Лермонтовское отрицание неотрывно от его положительных устремлений и далеко от нигилистического скептицизма. Его разочарованность была неверием в наличие положительных начал лишь в данном обществе. Она не обозначала у Лермонтова отказа от положительных идеалов вообще. Сквозь все разочарования Лермонтов пронес свою «веру гордую в людей и жизнь иную». Рядом с отрицанием, желчной иронией, сарказмом, сатирой идут у него неослабные поиски идеального в реальном, слагается «благородная мечта», которой «мир очищен и омыт». Искание идеальной красоты было у Лермонтова выражением жизнеутверждающих, положительных начал, светлой, оборотной стороной отрицания; сила, гармония самой реальной действительности — целью и смыслом борьбы.

Если утверждение человеческой личности было тем идеалом, которому Лермонтов оставался верен всю жизнь, то противопоставленность личности обществу накладывала на его героя отпечаток дисгармонии. Искать воплощения положительных идеалов гармонии и добра в герое-борце, восстающем против общества, для Лермонтова было невозможно: это лишило бы его героя права на протест, обратило бы его к «гармонической примиренности». С другой стороны, это означало бы поиски гармонии в пределах общества, исключавшего всякую гармонию между собою и личностью. Искать положительные идеалы можно было лишь вне сферы воздействия данного общества. Подобно Мцыри, который дышит полной грудью только за пределами монастырской ограды, лермонтовская поэзия лишь за пределами современного дворянского общества находит утвердительный ответ на свой вопрос — «прекрасна ли земля».

Нетронутые, чистые создания — дети, юноши, девушки, чью «молодость цветущую» «свет» не успел омрачить, величавая природа, не оскверненная вторжением людей, — таковы для Лермонтова реальные носители начал добра, красоты, гармонии. Когда поэт обращается к действительности, не затронутой растленным дыханием «света», мир предстает пред ним как «цветущий божий сад», и «мерцание звезд незакатных» сияет над «счастливыми степями» Украины, и в сердце проникает «твой светлый взор и голос твой волшебный».

Лермонтовское жизнеутверждение проникнуто властной жаждой личного освоения жизненных ценностей. Это — жадная и жаждущая любовь к жизни, которая не довольствуется открытием прекрасных, влекущих сторон действительности, но стремится к обладанию ими, к претворению действительности в мир для себя. Такова любовь поэта к жизни, пронизывающая собою даже тему о смерти («Выхожу один я на дорогу»), превращающая ее только в сон, который едва сдерживает «дрожание сил» в груди. Субъективно-волевая устремленность лермонтовской поэзии сообщает ей действенную, призывную силу и большую лирическую глубину, хотя и таит в себе опасность известного умаления прав объективной действительности за счет власти индивидуального стремления. Своеобразие лермонтовского жизнеутверждения характерно выступает из его разработки темы смерти в сравнении с Пушкиным («Выхожу один я на дорогу» и «Брожу ли я вдоль улиц шумных»). Пушкинское «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть» создает величественный апофеоз вечно живой объективности, существующей независимо от человеческого сознания. Лермонтов же утверждает жизнь и бессмертие как индивидуальную, субъективную потребность «я» и жизнь природы сливает с жизнью этого «я».

Природа как идеал «естественной», могучей и полной жизни, как воплощение красоты и гармонии встает перед поэтом антитезой узкой, низменной, хаотической людской жизни. От злого, страдающего, искалеченного и калечащего мира общественного поэт обращается к первоисточнику сил в природе. Лермонтов ищет в природе компенсации того, что отсутствует в обществе, чему противоречит весь общественный уклад. Природа является для него как бы своеобразной заменой недостающих в социальной жизни идеальных, положительных начал — красоты, гармонии, творческой силы. Здесь открывает он неомраченную, детски-ясную, бездумно гармоническую жизнь, когда «неба свод» «так чист, что ангела полет прилежный взор следить бы мог», когда «прозрачно золотист играющий на солнце лист», и свеж в сияющей росе «растений радужный наряд», и спрятанный в кустах «ландыш серебристый приветливо кивает головой». Природа является поэту и носительницей напряженной полноты, богатства плодотворящих сил, воплощением жизни в ее зените. Необъятно-сложная, неисчерпаемо-многообразная, в великолепной пышности красок, звуков, движенья встает мощная симфония жизни, весь этот «блеск и жизнь, и шум листов, стозвучный говор голосов, дыханье тысячи растений...» Однако природа у Лермонтова не только творящая мать, носительница изобилия материальных форм: она выступает одушевленным, полным скрытого смысла, немым воплощением «высших» начал. Природа, созерцаемая в ее конечности и ограниченности, несет в себе напоминание о безбрежном величии мира, об идее вечности и бесконечности жизни. И потому печать высокого философского раздумья ложится на некоторые громадно раздвинутые, обобщенные пейзажи Лермонтова. Таков, например, конец стихотворения «Памяти А. И. Одоевского»33, о котором Белинский писал: «Вот истинно бесконечное и в мысли и в выражении; вот то, что в эстетике должно разуметь под именем высокого (sublime)...»

Мир природы и мир социальный разделены у Лермонтова роковою гранью, как мир полной, счастливой, могучей жизни и мир всяческих несчастий и зол. Лермонтов не может отказаться ни от одного из них. Но он не может, не хочет и замкнуть себя в каком-либо одном из этих противостоящих друг другу миров. Природа отвечает его порывам к идеалу великого, прекрасного, вечного, но она бессильна удовлетворить его общественные тяготения, его жажду кипучей людской жизни и борьбы. Общество же, являясь подлинной ареной для деятельности лермонтовских борцов-протестантов, противоречит всем его идеалам. Мотивы природы, широко представленные в творчестве Лермонтова, никогда не сопровождаются у него призывами к уединенной робинзонаде (бегство лермонтовского пророка в пустыню является лишь горьким исходом борьбы, а не идеалом жизни). Наоборот, жажда выхода из одиночества, устремленность к человеческому миру вдохновляют собою наиболее глубокие из поэтических произведений Лермонтова — «Мцыри» (вспомним тоску Мцыри о родном ауле, о теплом круге семьи, друзей, соплеменников) и особенно «Демон». Однако все попытки сочетания неопределенных идеалов, воплощенных в жизни природы, с реальной жизнью человеческого общества сопровождались у Лермонтова сознанием неосуществимости такой задачи. Утопическая мечта о «естественном», «природосообразном» общественном укладе отодвигается поэтому либо в прошлое («Измаил-Бей»), либо в безмерно далекое будущее, принадлежащее уже не людям, а «другим, чистейшим существам» («На жизнь надеяться страшась»). «Естественное» и идеальное выступают у Лермонтова как антитеза общественного и реального, человек — как губительная сила, несущая разрушение в гармонический «невозмутимый строй» природы.

Поиски идеального в реальном окрашены у Лермонтова сознанием недостижимости гармонии. И потому мысли о несбыточности прекрасного полны печальной сладости: «сладость есть во всем, что не сбылось»; сладость — потому что эти стремления пробуждают лучшие струны человеческого «я»; печаль — потому что недостижима полнота их воплощения.

Поскольку подлинная общественная действительность лермонтовской эпохи не давала, как сказано, материала для воплощения идеалов добра, красоты, величия, идеальные положительные начала окутывались в стихах Лермонтова дымкой неясности.

Сиянье мечты, пробивающееся сквозь толщи косной, тупой обыденности, оказывалось «таинственным», «волшебным», «непонятным». Так складывалась тенденция к поэтике «неизъяснимого» в стихах Лермонтова, исходящая из невозможности передать точным словом обаяние неясной мечты и прибегающая к использованию музыкальной стороны речи и звуковых образов. Тамара слышит «волшебный голос» над собой, «таинственную сагу» лепечет студеный ключ, поет голос русалки, дышащий «непонятной тоской», раскрывается «непонятная, святая прелесть» в темных по значению словах, — эти и другие «неизъяснимые» звуковые образы в соединении с тончайшей евфонией речи, с мерным колыханием напевной мелодической интонации стиха являются для Лермонтова замечательными средствами для передачи смутного волнения эмоций, пробужденных стремлением к идеалу. Однако для Лермонтова музыка мечты звучит не в надземных мирах, как для Жуковского, а в самой житейской юдоли. Правда, это голос лучшего, идеального мира, но Лермонтов низводит его с небес на землю, и «звуки небес» живут у него «средь мира печали и слез», вплетаясь в «бедные песни земли».

Однако выражения высших начал в бесплотности музыкальной стихии для Лермонтова недостаточно: рядом с этим стоит у него чувственное, материально-пластическое воплощение мечты. В этом проявляется страстная влюбленность Лермонтова в жизнь, реальность, ощутимую красоту; отсюда и страстная жажда перестройки действительности в соответствии с идеалами прекрасного, гармонического, великого. Поэт населяет действительность образами легенд, преданий, народных поверий: пленные рыцари, морские царевны, русалки, демоническая Тамара, ожившая тень великого императора вытесняют в его балладах мелкий мир дворянских салонов и усадеб. Мир природы, очеловеченный, могучий, прекрасный, живет в лермонтовских балладах рядом с этим вымышленным, фантастическим миром, разрушаясь и умирая только под натиском сил реального человеческого общества34. Идеализируя начала красоты и величия, заключенные в природе, Лермонтов преображает ее. Он видит золотые стада рыб и хрустальные города на дне шумящей реки; месяц и звезды и тучи теснятся толпой вокруг ангела, и первозданные громады гор вступают в титанический спор между собой.

«Чудесные», «волшебные» образы, созданные вымыслом, как и «очеловеченные» образы природы, вызываются воображением поэта для того, чтобы объективно воплотить субъективную жажду красоты, добра, гармонии, жажду положительных, связующих начал между самими людьми, между человеком и миром. В своей прямой, «позитивной» форме утверждение идеальных, положительных начал проявляется в стихотворении «Три пальмы», где «гордые пальмы» тоскуют о жизни, полной и осмысленной, подчиненной высшим целям («без пользы в пустыне росли и цвели мы», «на то ль мы родились, чтоб здесь умирать?»), в стихотворениях «Ангел», «Русалка», полных «непонятной тоски» и неясных «чудных» желаний, в стихотворениях «Сосна», «Утес», «Сон», проникнутых стремлением к единению человека с «душой родной». Утверждение положительных, связующих начал добра и гармонии проявляется в «идеальной» лирике Лермонтова и в «отрицательной» форме как печальное сознание утраченности, нарушенности этих начал. Таковы стихотворения «Тучки небесные, вечные странники», «Дубовый листок», грустящие об одиночестве, неприкаянности, выпадении личности из всеобщих связей. Таковы «Воздушный корабль», «Умирающий гладиатор», пронизанные скорбью о непонятом величии гения, о предательском поругании толпой естественных человеческих привязанностей, сил, возможностей.

Лермонтовская лирика «идеальной мечты» во многом повторяет мотивы других его произведений. Но самое обращение поэта к чувственно-ощутимым образам красоты, к поискам в природе лирических соответствий своим мечтам вносит новые моменты в разработку привычных тем: субъективная жажда положительных идеалов получает объективное выражение, вследствие чего ярче проступает очарование красоты и гармонии мира, глубже, одухотвореннее, содержательнее становится жизнь. Самое противоречие свершения и желания, действительности и мечты смягчается здесь присутствием красоты. И тогда негодование сменяется печалью, желчность мысли — задумчивостью, дисгармонический поток раздирающих противоречий сознания превращается в одухотворенную гармонию прекрасных пластических образов. Подчеркивая идеальное обобщающее начало, Лермонтов добивается здесь лаконической четкости образа, гармонической пропорциональности в композиционном развитии темы, сдержанной силы чувственно воплощенного лиризма. В то же время система лирических соответствий между миром природы (или вымысла) и переживаниями человека наполняет образ многозначной символикой. В своих балладах Лермонтов создает высший синтез пластической правды и идеализующей мечты романтика.

Преображение мира посредством мечты ничего общего не имело у Лермонтова с мистическим пониманием действительности. Познание общества и современного человека на большей части творческого пути Лермонтова питало собой лишь его отрицание и его отрицающую активность — восстание, бунт, протест. Для удовлетворения утверждающей, положительной активности он обращался к великой преобразующей силе мечты, поскольку в реальной общественной жизни он не видел, что́ возвеличивать, где искать «добра», разрешения противоречий, высших положительных начал. Вымышленный, волшебно-притягательный мир чудесного Лермонтов делал носителем своих глубоко человечных и земных положительных стремлений. Подобно тому, как до диалектического материализма в истории философии активную сторону мышления развивал идеализм, так и в истории литературы утверждение высших положительных идеалов совершалось посредством идеальных и утопических построений фантазии и мечты, до тех пор, пока окружающая действительность отрицалась художником начисто, до тех пор, пока в самой этой действительности художник не видел наряду со «злым» «доброго», наряду с отрицательным — положительного. В переходные периоды истории, когда необходимость отрицания, ликвидации существующих отношений ясна, а силы нового еще не сложились, когда старые средства борьбы исчерпаны, а новые только складываются, — в эти переходные эпохи особенно необходима действенная и преображающая сила мечты. На переломе от дворянской революционности к крестьянско-демократической сложился героический идеализм лермонтовской мечты. В иных условиях, на заре пролетарской революционности, уже заявившей о себе, но еще не вполне осознанной массами, поднялась романтика молодого Горького. «Наше искусство должно встать выше действительности и возвысить человека над ней», — писал М. Горький35, и этот завет как бы предвосхищает творчество его предшественника — Лермонтова.

Лермонтовская лирика идеальной мечты не содержала в себе прообраза какого-нибудь определенного общественного уклада. Она только выражала тоску о великой, прекрасной, гармонической жизни, томилась непонятным стремлением к чему-то высшему и большему из узких рамок индивидуального существования («Ангел», «Русалка») и создавала образы совершенной красоты. Жизнеутверждающие тенденции, которые скрывались под этой идеализированной формой «волшебного» вымысла, отличают лермонтовскую человечность от «чистых» скептиков, пессимистов, дифирамбистов «зла», выразителей социального распада и загнивания.

Эти жизнеутверждающие тенденции подготовили собою у Лермонтова критику романтической противопоставленности «я» и «мира», критику романтической исключительности, отрицание эгоистической замкнутости в себе героя-одиночки. Они подготовили стихи в альбом «С. Н. Карамзиной», «Валерик» и «Максима Максимыча». От поисков положительных начал в мире, преображенном силой мечты, через отрицание и познание реальной жизни общества Лермонтов пришел к поискам этих положительных начал в самой общественной действительности. Утверждение гуманистического уважения к правам рядового человека через образы «простых душ» — женщин, беззаветно любящих и попираемых, простодушного, детски-привязчивого добряка — дополняется у Лермонтова последних лет мощным влечением к единству личности и народа. С этими последними мотивами в его творчество входят представители «роевого» начала, массовидный, еще индивидуально не диференцированный носитель глубоко традиционной морали и лучших черт народного характера — бесхитростный герой из русской солдатской массы (еще в 1837 г. «Бородино», затем «Валерик»). Не вполне осознанное, но могучее стремление к единству с народной крестьянской почвой («...но я люблю, за что, — не знаю сам...») рождает у Лермонтова широкую, пронизанную тайным волнением, согретую скрытым теплом, окрашенную задумчивой печалью картину бесконечной деревенской, крестьянской России, — «ее степей холодное молчанье, ее лесов безбрежных колыханье, разливы рек ее, подобные морям», а за ними мелькающие у проселочных дорог «дрожащие огни печальных деревень».

Гуманистическая и демократическая направленность положительных исканий Лермонтова, их обращенность к самой общественной действительности обусловили собою стремление Лермонтова к правдивости и адэкватности художественного изображения этой действительности, в частности к воплощению не только отрицательных, но и положительных ее сторон. Вместе с этим в его творчестве начинает преобладать принцип простоты и правды изображения: лирическое начало приобретает сдержанный характер, смягчаются краски, из которых исчезает их прежняя резкая контрастность, возрастает интерес автора к предметной стороне мира, и художественное внимание постепенно распространяется от героя к его «периферии». Но вместе с тем незавершенность лермонтовских поисков положительного начала в самой общественной действительности, потребность в активной творческой силе романтической мечты оставляют свой отпечаток на стиле его реалистической прозы. Обаяние силы и красоты в человеческих образах и образах природы, тонкое, сдержанное проникновение лирического момента в описания, в самый ритм речи (в соответствующих по содержанию фрагментах) обнаруживают этот полет романтической, героизирующей и подымающей мечты поэта. Реализм Лермонтова, преодолевший абстрактность и субъективизм романтизма, никогда не порывает с романтикой. Но теперь романтическая мечта не нарушает пропорций и красок действительности ни гиперболизацией их, ни идеализацией. Лермонтовское творчество остается верным правде объективного искусства, но правду оно полагает не в мертвом копировании бедной оболочки жизни, а в угадывании ее наивысших возможностей, в извлечении прекрасного и могучего отовсюду, где оно есть. Лермонтовское творчество не было бы собой, если бы наряду с утверждением оно не давало героики отрицания, героики активизма, «силы духа и могущества воли», потому что только в отрицательной, разрушительной форме представляет себе Лермонтов раскрытие действенной стороны человеческого «я». Так неразрешенность противоречия мечты и действительности создает ореол «демонической» поэзии вокруг бурной волевой фигуры центрального героя лермонтовской прозы, Печорина, «в самых пороках» которого «проблескивает что-то великое, как молния в черных тучах, и он прекрасен, полон поэзии даже и в те минуты, когда человеческое чувство восстает на него» (Белинский).

Часть: 1 2 3 4 5 6 7
Примечания
© 2000- NIV