Наши партнеры
"МузДрайв" бас гитара купить

Пейсахович М. - Строфика Лермонтова (страница 4)

Страница: 1 2 3 4 5
Примечания

* * *

С юных лет Лермонтов стремился к ритмическому, мелодическому и строфическому разнообразию своей лирики. Как очень точно отмечал Л. П. Гроссман, «юношеские стихотворения Лермонтова поражают разнообразием размеров, жанров, строфических типов, тонких и сложных приемов гармонизации поэтической речи»24. И далее вновь подчеркивал: «Все это строфическое, жанровое и метрическое богатство юноши Лермонтова, не говоря уже о его поразительных по своей смелости ритмических опытах и приемах звукописи, изумляет даже при сопоставлении с творческой историей величайших поэтов»25.

Поэтому не является неожиданностью, что уже среди произведений 1830—1831 гг. мы обнаруживаем «Песню», совершенно оригинальную, неповторимую, своеобразнейшую по своей строфической композиции. Каждое ее семистишие состоит из двух строк двустопного дактиля и пяти строк амфибрахия разных размеров: одной — трехстопной, двух — одностопных, двух — четырехстопных. При этом дактилические стихи, а также трех- и одностопные амфибрахические — белые; заключительное же двустишие четырехстопного амфибрахия имеет смежную мужскую рифму:

      Колокол стонет,
      Девушка плачет,
И слезы по четкам бегут.
      Насильно,
      Насильно
От мира в обители скрыта она,
Где жизнь без надежды и ночи без сна.

                                          (I, 304)

Эта юношеская лермонтовская «Песня» не может не поразить смелой выразительностью своих ритмических сочетаний, неожиданной сменой размеров, смешением безрифменных и рифмованных стихов, обилием ритмических пауз, словесных повторов и параллелизмов, которые в совокупности создают яркий интонационный рисунок, соотносящийся и с ударами монастырского колокола, и с биением сердца героини.

И все-таки эта строфическая форма, при всем своем богатстве и самобытности, была в известной мере искусственной и явно усложненной, а потому больше не применялась Лермонтовым.

К семистишию поэт вернулся лишь в 1837 г., создавая свое «Бородино». В отличие от «Песни», здесь Лермонтов отказался от прихотливого сочетания в одной строфе белых и рифмованных стихов двух разных стоп — дактиля и амфибрахия — и четырех разных размеров — от одностопного до четырехстопного. Однако строфа «Бородина» не менее оригинальна и по сути неповторима, но строится она на естественном, логичном чередовании женских четырехстопных и мужских трехстопных ямбических стихов в порядке расположения размеров 4—4—3—4—4—4—3, со столь же органичной рифмовкой: парной — начальных четырехстопных строк, тройной — средних четырехстопных и охватной — двух трехстопных (по формуле AAbCCCb).

Такая конструкция строфы в конечном счете обусловлена идейно-эмоциональным содержанием «Бородина» и его жанрово-стилистическим своеобразием. Написав это стихотворение, Лермонтов, по верному определению Л. В. Пумпянского, «создал совершенно новый жанр народной оды, ничего общего не имеющий со старой одой, включая и антипольские оды Пушкина»26.

Герой этой народной оды — не столько отдельная личность, сколько все участники Бородинской битвы, от имени которых выступает один из них — лермонтовский солдат-ветеран. Образ этого солдата реализован через его речевую манеру, лексику, фразеологию, интонацию. Отсюда — особая стилистика стихотворения, которую характеризует сочетание разговорного словарно-интонационного строя с патетической лексикой и фразеологией, «приподнятостью» синтаксиса и тональности. Как писал Белинский, «это стихотворение отличается простотою, безыскусственностию: в каждом слове слышите солдата, язык которого, не переставая быть грубо простодушным, в то же время благороден, силен и полон поэзии» (IV, 503). В этом органическом сочетании простоты и поэтической силы нетрудно убедиться по такой, например, строфе:

Забил снаряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
        Постой-ка, брат, мусью!
Что тут хитрить, пожалуй к бою;
Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
        За родину свою!

                              (II, 80)

Строфика «Бородина» как раз и помогает поэту с удивительной естественностью, органичностью раскрыть и сюжетное и идейное содержание. Она позволяет Лермонтову не только воссоздать реальную динамику битвы, яркие картины сражения, высшее напряжение сил и воли русских воинов, но и передать неторопливую, степенную, уверенную интонацию героя, умудренного боевым опытом и годами. Достаточно здесь сослаться, с одной стороны, на строфы, начинающиеся стихами «Вам не видать таких сражений» и «Изведал враг в тот день немало», а с другой — на повторяющееся почти дословно семистишие «Да, были люди в наше время...» в начале и в конце произведения.

Особая роль в семистишиях «Бородина» принадлежит строкам третьей и седьмой. Эти строки, выделяясь среди остальных стихов своим размером — трехстопным ямбом, ритмом, наконец — редкой кватернарной рифмой (с рифмовым интервалом — три стиха), являются вместе с тем самыми важными, упорными или итоговыми в смысловом и идейном отношении. По двум этим строкам можно составить представление о содержании и основной идее всей строфы. Таковы, например, в цитированном семистишии «Постой-ка, брат мусью!» и «за родину свою!»

Вместе с другими компонентами содержательной формы стихотворения ее самобытная строфика способствовала тому, что «Бородино» стало открытием в русской поэзии: никто до его автора не писал о войне с такой неприкрашенной правдивостью и никто до него не показывал с такой глубокой любовью ее главного, рядового героя — русского солдата.

* * *

Семистишие — именно благодаря своей совершенной необычности — не стало, да и не могло стать «массовой» строфической формой в лермонтовской лирике. Такой распространенной формой явилось восьмистишие, весьма разнообразное по своей ритмической и звуковой структуре. И в чисто количественном отношении и по богатству разновидностей эта строфа занимает первое место после четверостишия в лирических произведениях Лермонтова.

Простейшей, с точки зрения конфигурации рифм, разновидностью этой строфы является восьмистишие, образованное из соединения четырех двустиший. Такой строфической формой поэт пользовался лишь дважды: в эпиграмме «А. Д. З....» («О ты, которого клеврет твой верный Павел...», 1831), написанной александрийским стихом с правильным чередованием женских и мужских пар строк — по формуле рифмовки AAbbCCdd, и в стихотворении «Пусть я кого-нибудь люблю...» (1831), которое представляет собой твердую форму восьмистишия четырехстопного ямба со сплошными мужскими рифмами — по схеме aabbccdd:

Пусть я кого-нибудь люблю:
Любовь не красит жизнь мою.
Она, как чумное пятно
На сердце, жжет, хотя темно;
Враждебной силою гоним,
Я тем живу, что смерть другим:
Живу — как неба властелин —
В прекрасном мире — но один.

                            (I, 236)

Более распространено в лермонтовской лирике восьмистишие, состоящее из двух катренов перекрестной рифмовки — по формуле ababcdcd (или aBaBcDcD, AbAbCdCd). Сочетание этих четверостиший неразложимо: катрены нерасчленимы по содержанию, а потому после второго из них и синтаксические разделы и ритмические паузы более глубоки, чем после первого.

Подобная форма восьмистишия встречается часто, особенно — в юношеских стихах Лермонтова. На чередовании нечетных женских и четных мужских окончаний — по схеме рифмовки AbAbCdCd — построены строфы стихотворений: «Романс» («Коварной жизнью недовольный...», 1829), «В альбом» («Нет! — я не требую вниманья...», 1830), «Дерево» (1831), «Романс к И.» (1831). «Н. Ф. И.» («Дай бог, чтоб вечно вы не знали...», 1831), «Сабуровой» («Как? вы поэта огорчили...», 1831), «Уваровой» («Вы мне однажды говорили...», 1831), «Мой демон» (1830—1831), «Non, si j'en crois mon espérance» («Нет, если бы я верил своей надежде», 1832) и, наконец, «Она поет — и звуки тают...» (1838), которые все написаны четырехстопным ямбом.

Пятистопный ямб применен Лермонтовым в этой строфической композиции только один раз — в «Благодарности» (1840), но зато применен мастерски. Здесь своеобразие строфы, основанное на сочетании стихов со свободно меняющимся ритмом, усиленное синтаксической законченностью каждого из первых шести стихов и ритмическим переносом из седьмого в восьмой, сопровождаемое нагнетением анафор и антитез, позволяет поэту достичь поразительной смысловой и эмоциональной насыщенности — и тем самым раскрыть душевную трагедию своего лирического героя:

За всё, за всё тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За всё, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

                                        (II, 159)

В рассматриваемой строфической форме обнаруживаем мы и разностопные ямбы. Они применены в стихотворениях «Св. Елена» (1831), «Сентября 28» (1831) и «Любовь мертвеца» (1841). В первом из них нечетные женские и четные мужские стихи сочетаются в строфе по метрической схеме 5—4—5—4—5—5—5—5; во втором правильно чередуются пятистопные женские и трехстопные мужские стихи; а в «Любви мертвеца» — четырех- и двухстопные:

Что мне сиянье божьей власти
       И рай святой?
Я перенес земные страсти
       Туда с собой.
Ласкаю я мечту родную
       Везде одну;
Желаю, плачу и ревную
       Как встарину.

               (II, 180—181)

Обращается поэт также и к хореическим размерам. Четырехстопный хорей применен им в стихах: «Совет»

(1830), «Гость» («Как прошлец иноплеменный...», 1830), «Счастливый миг» (1831), «Время сердцу быть в покое...» (1832); трехстопный — в юношеском «Тростнике» (1832), где нечетные стихи с женскими клаузулами не рифмуются, и в известном восьмистишии «Из Гете» (1840), в котором этот, казалось бы, «плясовой» размер получает замедленный, плавный, какой-то удивительно умиротворенный ритм:

Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

        (II, 160)

На чередовании четырех- и трехстопного хорея построена строфа «Казачьей колыбельной песни» (1840), которая отличается рефренной композицией: каждое восьмистишие завершается припевом: «Баюшки-баю», так же соответствующим содержанию и жанру произведения, как и «убаюкивающий» ритм чередующихся хореических стихов.

Трехсложные стопы в этой строфической разновидности представлены мало. Трехстопным амфибрахием написаны два юношеских стихотворения: «Песня» («Не знаю, обманут ли был я...», 1831) и «Прости, мы не встретимся боле...», 1832); разностопным — отрывок «Забывши волнения жизни мятежной...» (1829). Этот отрывок весьма интересен необычным сочетанием амфибрахических стихов — от четырех- до одностопного, по метрической схеме 4—4—3—3—2—1—2—3:

Забывши волнения жизни мятежной,
Один жил в пустыне рыбак молодой.
Однажды на скале прибрежной,
Над тихой прозрачной рекой,
       Он с удой беспечно
              Сидел
       И думой сердечной
К протекшему счастью летел.

                          (I,61)

Другая разновидность рассматриваемого типа восьмистишия основана на сочетании нечетных мужских и четных женских стихов — по формуле рифмовки aBaBcDcD. Она встречается в лирике Лермонтова несравненно реже, чем предыдущая разновидность, причем с применением только ямбических стихов. Четырехстопным ямбом написаны произведения; «Трубецкому» («Нет! мир совсем пошел не так...», 1831), «Не плачь, не плачь, мое дитя...» (дата неизвестна), «Расписку просишь ты, гусар...» (дата неизвестна); а чередующимся четырех- и трехстопным ямбом — «Булгакову» («На вздор и шалости ты хват...», 1831). Наряду с этими, случайными в общем-то, стихами ямбические восьмистишия характеризуют строфическую композицию двух зрелых созданий поэта — произведений «Еврейская мелодия» («Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!..», 1836), и «Не верь себе» (1839), где сочетаются шести- и четырехстопные строки, например:

Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,
            Как язвы, бойся вдохновенья...
Оно — тяжелый бред души твоей больной,
            Иль пленной мысли раздраженье.
В нем признака небес напрасно не ищи:
            — То кровь кипит, то сил избыток!
Скорее жизнь свою в заботах истощи,
            Разлей отравленный напиток!

                               (II, 122)

Чаще применяет Лермонтов сплошную мужскую рифмовку данного типа восьмистишия — по формуле ababc dcd. Эту разновидность строфической формы представляют только ямбические стихи, причем все, за исключением одного, четырехстопные: «Отрывок» («На жизнь надеяться страшась...», 1830), «Farewell» (1830), «Песнь барда» (1830), «Чума в Саратове» (1830), «Плачь! плачь! Израиля народ...» (1830), «30 июля. — (Париж) 1830 года» (1830), «Ночь» («Один я в тишине ночной...», 1830), «Стансы» («Взгляни, как мой спокоен взор...», 1830) и «Я не люблю тебя; страстей...» (1831).

Во всех названных произведениях строфическая композиция способствует их «лермонтовскому» звучанию, поскольку четырехстопный ямб получает благодаря восьмикратному повторению мужских клаузул особую ритмическую собранность и напряженность. Сошлемся на начало «30 июля...»:

Ты мог быть лучшим королем,
Ты не хотел. — Ты полагал
Народ унизить под ярмом.
Но ты французов не узнал!
Есть суд земной и для царей.
Провозгласил он твой конец;
С дрожащей головы твоей
Ты в бегстве уронил венец.

                     (I, 153)

Кроме указанных произведений, в той же строфической разновидности выполнено послание «К Л.—» (1831), где применен не «чистый» четырехстопный ямб, а чередующиеся четырех- и трехстопные ямбические стихи. Подобное чередование придает стихотворению и большую внутреннюю энергию и экспрессивную выразительность, которые еще более усиливаются благодаря рефренной композиции произведения — троекратному повторению в конце каждой строфы одного и того же стиха: «Люблю, люблю одну!»:

У ног других не забывал
        Я взор твоих очей;
Любя других, я лишь страдал
        Любовью прежних дней;
Так память, демон-властелин,
        Всё будит старину,
И я твержу один, один:
        Люблю, люблю одну!

                        (I, 207)

Третья форма восьмистишия в лермонтовской лирике представляет собой сочетание четырех строк перекрестной рифмовки и четырех — смежной. Естественно, что эта форма, как и предыдущая, имеет разновидности.

Первую из таких строфических разновидностей характеризует сочетание стихов с женскими и мужскими окончаниями по формуле рифмовки — AbAbCCdd. Она применена поэтом в стихотворениях: «Дай руку мне, склонясь к груди поэта...» (1830), «Девятый час; уж темно; близ заставы...» (1832), которые написаны четырехстопным ямбом, и в знаменитом «Узнике» (1837), где стремительный ритм четырехстопного хорея, «ускоренный» применением в каждой строке облегченных — пиррихических — стоп, как нельзя лучше гармонирует с идейно-эмоциональным содержанием стихотворения:

Отворите мне темницу,
Дайте мне сиянье дня,
Черноглазую девицу,
Черногривого коня:
Я красавицу младую
Прежде сладко поцелую,
На коня потом вскачу,
В степь, как ветер, улечу.

                  (II, 89)

Следующая разновидность данной формы восьмистишия характеризуется сплошной мужской рифмовкой — по формуле ababccdd. Она представлена шестью произведениями Лермонтова, написанными исключительно пятистопным ямбом. Четыре из них созданы в 1831 г.: «1831-го июня 11 дня», «Я видел тень блаженства; но вполне...», «Ты слишком для невинности мила...», «Кто в утро зимнее, когда валит...»; два относятся к 1832 г.: «Она была прекрасна, как мечта...», «Склонись ко мне, красавец молодой...»

Все эти юношеские стихотворения представляют особый интерес в том отношении, что в них, говоря словами Б. М. Эйхенбаума, поэт «разрабатывает форму пятистопного ямба без цезуры и с мужскими рифмами, который, благодаря огромному количеству резких enjambements, производит впечатление почти ритмизованной прозы»27. Наиболее значительное среди этих произведений — «1831-го июня 11 дня», в котором Лермонтов «смешивает» привычные в то время лирические жанры, создавая вольную форму многотемной медитации наподобие «Epistle to Augustas» Байрона, послужившего для него, по-видимому, «жанровым образцом».

Строфика «1831-го июня 11 дня» отличается нескованной, «поточной» структурой, разнообразием синтаксических конструкций, обилием ритмических переносов, логических и эмоциональных пауз — всем тем, что в совокупности позволяет юному поэту передать извилистое движение чувствуемой мысли, развивая многие темы одновременно, вести непринужденную и вместе с тем проникновенную поэтическую исповедь. Вот первое восьмистишие этого стихотворения:

Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала. Я любил
Все обольщенья света, но не свет,
В котором я минутами лишь жил;
И те мгновенья были мук полны,
И населял таинственные сны
Я этими мгновеньями. Но сон,
Как мир, не мог быть ими омрачен.

                                    (I, 177)

В рассматриваемой строфической форме применял Лермонтов и иные конфигурации рифм. Так, в стихотворении «Я счастлив! — тайный яд течет в крови моей...» (1832) он использовал необычное сочетание рифмующихся строк — по формуле aBaBCCdd, при котором рядом оказывались стихи двух разных женских окончаний (BC). В стихотворении «Поток» («Источник страсти есть во мне...», 1830—1831) конфигурация рифм была последовательной — по формуле aBaBccDD, соответствовавшей сочетанию разностопных ямбов в порядке 4—3—4—3—4—4—3—3, при котором четырехстопные стихи «укорачивались» мужскими клаузулами, а трехстопные — «удлинялись» женскими окончаниями, чем создавался динамичный ритмический рисунок строфы:

Источник страсти есть во мне
        Великий и чудесный;
Поток серебряный на дне,
        Поверхность лик небесный;
Но беспрестанно быстрый ток
Воротит и крутит песок,
         И небо над водами
         Одето облаками.

                             (I, 298)

Эта разновидность восьмистишия, видимо, подсказала Лермонтову в зрелую пору творчества строфическую композицию гениального «Завещания» (1840), нигде не повторявшуюся им более, — как сугубо оригинальная конструкция. Данная — уже пятая — разновидность рассматриваемой формы строфы, как и предыдущая, примененная в «Потоке», представляет собой сочетание четырех- и трехстопных ямбов, чередующихся в порядке 4—3—4—3—4—4—3—3; однако, в отличие от предыдущей, в ней первые шесть стихов имеют мужские рифмы, а два последние — женские (по формуле рифмовки ababccDD) как, например:

Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остается жить!

Поедешь скоро ты домой:
Смотри ж... Да что? моей судьбой,
Сказать по правде, очень
Никто не озабочен.

                                (II, 174)

Как указала в свое время Л. Я. Гинзбург, сюжет «Завещания» «складывается из двух тем — темы одинокой смерти и темы любви к оставленной на родине женщине. Обе темы даются в прерывистой, разговорной интонации, в словах умышленно равнодушных, маскирующих и потому насыщенных всей эмоциональностью подразумевания»28. В соответствии с этим стихотворение написано как внешне сдержанный, но внутренне чрезвычайно драматичный монолог — монолог умирающего на чужбине человека безвестной и безрадостной судьбы. Поэтому стихотворный язык «Завещания» отличают обыденная лексика, будничная фразеология, неприхотливые синтаксические конструкции, безыскусственный и простой слог, поразительно естественные, непринужденные разговорные интонации, частые недомолвки и паузы, столь органичные в интимном и взволнованном предсмертном обращении к товарищу, наконец, эмоционально оправданные ритмические ходы.

Строфическая форма стихотворения придает ему и особую, упругую и сдержанную силу, и неповторимую, содержательную простоту. Этому способствуют короткие ямбические строки, «несущие» разговорные интонации; преобладание «твердых» мужских рифм; смежная рифмовка заключительных женских стихов, которая придает им характер своеобразной коды; обилие ритмических пауз, передающих и тяжелое физическое состояние героя, чья речь прерывается от слабости и боли, и его душевную драму, вызванную безотрадными воспоминаниями и безнадежными раздумьями.

Язык, ритмика, строфика «Завещания» дают возможность Лермонтову всего в четырех восьмистишиях передать, по удачному выражению Д. Е. Максимова, «целую биографию, которая могла бы лечь в основу романа», и раскрыть «скорбное лирическое чувство и мужественную стойкость»29, борющиеся в душе лермонтовского героя.

Четвертая форма восьмистишия — сочетание четверостишия перекрестной и охватной рифмовки, по формуле AbAbCddC. Такой вид строфы встречается в лирике Лермонтова лишь дважды: в шуточном послании «К Грузинову» («Скажу, любезный мой приятель...», 1829) и мадригале «Л. Нарышкиной» («Всем жалко вас: вы так устали...», 1831), которые написаны четырехстопным ямбом и представляют собой твердую форму строфы.

Кроме того, другая разновидность этой формы (с конфигурацией рифм по формуле aBaBcDDc) встретилась нам в стихотворении «К глупой красавице» (1830), где она сочетается с восьмистишием сквозной перекрестной рифмовки — по формуле aBaBcDcD.

Есть у поэта три стихотворения, где употреблены восьмистишия четырехстопного ямба, построенные на соединении двух четверостиший охватной рифмовки — по формуле AbbAcDDc: «1831-го января» («Редеют бледные туманы...», 1831), «Мартыновой» («Когда поспорить вам придется...», 1831) и «Раскаянье» («К чему мятежное роптанье...», 1830—1831). Однако достаточно редкая и изысканная строфа отнюдь не увековечила эти юношеские произведения Лермонтова.

Подобная же судьба постигла и другие стихи юного поэта, в которых он применял весьма разнообразные и по-разному прихотливые конструкции восьмистишия: «Грузинскую песню» (1829), где четыре разностопные ямбические строфы, имеющие метрическую формулу 4—4—2—2—2—1—2—1 и рифмующиеся по схеме AAbbcDcD, поражают богатством ритмической игры, необычностью перебоев ритма; «Ты помнишь ли, как мы с тобою...» (1830), написанное четырехстопным ямбом с конфигурацией рифм AAbCCbDD; «Венецию» (1831), в которой применена близкая к октаве строфа, характеризующаяся сочетанием пятистопных ямбических стихов по формуле рифм aBaBBaCC; «Романс» («Ты идешь на поле битвы...», 1832), написанный разностопным хореем по метрической схеме 4—4—3—4—4—4—3—3, с четырехстопными женскими и трехстопными мужскими стихами, рифмующимися между собой по формуле AAbCCCbb, причем все три восьмистишия имеют общую заключительную строку — рефрен «Вспомни обо мне»; лирический монолог «Никто моим словам не внемлет... я один...» (дата неизвестна), который представляет собой твердую форму шестистопных ямбических стихов, рифмующихся по формуле аВаВссВс; наконец, шуточное стихотворение «<Э. К. Мусиной-Пушкиной>» («Графиня Эмилия...», 1839), где применен двухстопный амфибрахий со сплошными дактилическими рифмами, сочетающимися по формуле AABCBCDD.

Весьма показательно, что все эти редкие строфические формы Лермонтов не закреплял в своей лирике, убедившись в их заметной искусственности, в экспериментальном характере их композиции. Задачи же, которые ставил перед собой этот замечательный труженик стиха, никак не сводились к самоцельному строфическому изобретательству, версификаторским изыскам, погоней за новой формой ради формы.

Потому-то поэт предпочел всем указанным видам восьмистишия, найденным уже в юности, такую традиционную строфу, как октава, которую применял в своей лирике неоднократно. Впрочем, говоря о традиционности октавы, нельзя не вспомнить, что в русской лирике 20-х годов она еще не употреблялась (пушкинские октавы относятся к более позднему времени), и Лермонтов ввел эту строфу в свою лирику пансионского и университетского периодов под очевидным влиянием поэзии Байрона.

Впервые юный поэт написал октавами стихотворение «Встреча» («Она одна меж дев своих стояла...», 1829), в котором употребил пятистопный ямб, выдержал строгую строфическую композицию, характеризуемую формулой рифмовки AbAbAbCC, и лишь в одном отношении отступил от нее, нарушив необходимое чередование рядом стоящих строк соседних восьмистиший (первую октаву закончил стихом с женской клаузулой и стихом с женской же клаузулой начал вторую октаву). Точно так же был построен и сатирический «Пир Асмодея» (1830—1831).

В отличие от Пушкина, применявшего в этой строфической форме также и шестистопный ямб (достаточно вспомнить его «Осень»), Лермонтов неизменно писал октавы только пятистопными ямбическими стихами — по образцу итальянских мастеров эпохи Ренессанса и Байрона. Однако вместе с тем молодой поэт вовсе не был педантичным. Совершенно «правильными» октавами — с использованием и женских и мужских рифм, с обязательным чередованием их на границе двух строф — он выполнил единственное стихотворение. Это предполагаемое посвящение к одной из двух «кавказских» редакций «Демона» (1838) — «Тебе, Кавказ, суровый царь земли...», где соблюдена схема октав: аВаВаВсс — AbAbAbCC — аВаВаВсс.

Как указал в свое время Б. М. Эйхенбаум, «даже октава, в которой по традиции, строго сохраняемой Пушкиным («Домик в Коломне»), мужские рифмы должны были чередоваться с женскими, является у Лермонтова в новом виде — с одними мужскими рифмами»30. Действительно, в стихотворениях «1830 года. Июля 15-го» (1830), «Чума» (1830), «Булевар» (1830), «Арфа» (1831) октавы состоят из пятистопных ямбических стихов, имеющих одни мужские клаузулы и рифмующихся по формуле данной строфической конструкции — abababcc.

Пристрастие Лермонтова с юных лет к сплошным мужским рифмам, которое сказалось в этой модифицированной разновидности октавы, обусловило ее подлинно лермонтовское звучание. Сошлемся на одну лишь начальную строфу лирической медитации поэта «1830 год. Июля 15-го», еще достаточно наивную по содержанию, несовершенную по отточенности фразы, стиха, однако уже несущую на себе печать творческой личности гениального юноши:

Зачем семьи родной безвестный круг
Я покидал? Всё сердце грело там,
Всё было мне наставник или друг,
Всё верило младенческим мечтам.
Как ужасы пленяли юный дух,
Как я рвался на волю к облакам!
Готов лобзать уста друзей был я,
Не посмотрев, не скрыта ль в них змея.

                          (I, 139)

Находим мы у Лермонтова и оригинальную твердую форму октавы — прекрасное юношеское стихотворение «Из Паткуля» (1831). Неповторимое своеобразие этой строфической разновидности в том, что построена она не на сочетании пятистопного ямба, а на применении четырехстопного амфибрахия с соблюдением правильного чередования женских и мужских рифм по формуле AbAbAbCC:

Напрасна врагов ядовитая злоба,
Рассудят нас бог и преданья людей;
Хоть розны судьбою, мы боремся оба
За счастье и славу отчизны своей.
Пускай я погибну... близ сумрака гроба
Не ведая страха, не зная цепей.
Мой дух возлетает всё выше и выше
И вьется, как дым над железною крышей!

                               (I, 239)

* * *

Лермонтов принадлежал к тем поэтам, которые стремятся познать и исчерпать все возможности сочетания стихов и не только оперируют «готовыми» строфическими формами, но и сами создают все новые строфы, не ограничиваясь шести-, семи- и восьмистишиями, а обращаясь и к более крупным ритмико-синтаксическим группам. Лермонтовская лирика тем и замечательна, что, органически чуждая «техницизму», рассудочному версификаторству, формализму, она обладает удивительным многообразием «технических средств» поэзии, форм и приемов версификации. В этом нас убеждают сложные строфические конструкции, объединяющие большие группы стихов — от 9 до 14 включительно.

Девятистишие впервые появляется у Лермонтова как твердая форма в новогоднем мадригале «Щербатовой» («Поверю ль я, чтоб вы хотели...», 1831), где четырехстопные ямбические строки сочетаются как пятистишие с удвоенным четвертым стихом и четверостишие охватной рифмовки — по формуле AbAbbCddC:

Поверю ль я, чтоб вы хотели
Покинуть общество Москвы,
Когда от самой колыбели
Ее кумиром были вы? —
Что даст вам скучный брег Невы:
Ужель там больше веселятся,
Ужели балов больше там?
Нет! как мудрец скажу я вам:
Гораздо лучше оставаться.

                      (I, 259—260)

Затем мы встречаемся с девятистишием в «Желании» (1832), написанном четырехстопным хореем. Эту строфу можно представить как соединение четверостишия перекрестной рифмовки и пятистишия с удвоенным третьим стихом — по формуле AbAbCdCCd. Сошлемся на вторую строфу «Желания»:

Дайте мне челнок досчатый
С полусгнившею скамьей,
Парус серый и косматый,
Ознакомленный с грозой.
Я тогда пущуся в море
Беззаботен и один,
Разгуляюсь на просторе
И потешусь в буйном споре.
С дикой прихотью пучин.

                        (II, 47)

Небезынтересно отметить, что впоследствии, в стихотворении «Узник» (1837), где поэт дословно повторил начальные четыре стиха первой строфы «Желания» («Отворите мне темницу...»), он вместе с тем упростил его строфическую форму до восьмистишия.

Иную разновидность девятистишия составляют строфы стихотворения «Он был рожден для счастья, для надежд...» (1832): написанные пятистопным ямбом, они состоят из катрена с чередующимися нечетными мужскими и четными женскими стихами и пятистишия охватной рифмовки с удвоением последней строки — по формуле aBaBcDDcc. Весьма примечательно первое девятистишие этого произведения, где возникает развернутое сравнение, почти дословно повторенное впоследствие в «Думе», а также содержатся строки, использованные в стихотворении «Памяти А. И. О<доевско>го»:

Он был рожден для счастья, для надежд,
И вдохновений мирных! — но безумный
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной;
И мир не пощадил — и бог не спас!
Так сочный плод, до времени созрелый,
Между цветов висит осиротелый,
Ни вкуса он не радует, ни глаз;
И час их красоты — его паденья час!

                                              (II, 63)

Новый вариант данной строфической формы находим в стихотворении «Опять, народные витии...» (1835?), тесно соприкасающемся с пушкинским «Клеветникам России». Здесь четырехстопное ямбическое девятистишие получает иное расположение строк: за четырьмя стихами с нечетными женскими и четными мужскими клаузулами следует пятистишие, где удваивается не третья или четвертая, как в предыдущих случаях, а первая строка, — по формуле рифмовки AbAbCCdCd. Вот первая строфа произведения:

Опять, народные витии,
За дело падшее Литвы
На славу гордую России,
Опять шумя, восстали вы.
Уж вас казнил могучим словом

Поэт, восставший в блеске новом
От продолжительного сна,
И порицания покровом
Одел он ваши имена.

                              (II, 223)

Наконец, последний образец лермонтовской лирики, где употреблено девятистишие, — «Умирающий гладиатор» (1836). Это стихотворение представляет собой вольное переложение 139—141 строф IV песни «Чайльд Гарольда», но отличается от байроновского текста не только своим идейно-эмоциональным содержанием, а и формой. Весьма показательно для Лермонтова — поэта новаторского склада, что он не воспользовался такой «готовой» формой девятистишия, как спенсерова строфа (формула рифмовки ababbabaa), которой написана поэма Байрона. Лермонтовская нона, в отличие от ноны «Чайльд Гарольда», характеризуется, во-первых, правильным чередованием шестистопных ямбических стихов с мужскими и женскими окончаниями, а во-вторых, «сквозной» перекрестной рифмовкой — по формуле aBaBcDcD:

Ликует буйный Рим... торжественно гремит
Рукоплесканьями широкая арена:
А он — пронзенный в грудь — безмолвно он лежит,
Во прахе и крови скользят его колена...
И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?
Он презрен и забыт... освистанный актер31.

                                   (II, 75)

Страница: 1 2 3 4 5
Примечания
© 2000- NIV