Наши партнеры
Compa-ss.ru - Подробное описание Мебель Капри у нас.

Розанов М.Н. - Байронические мотивы в творчестве Лермонтова (глава 5)

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания

V.

Это, прежде всего, относится къ проблеме природы и культуры.

Отъ Руссо Байронъ вполне усвоилъ себе тотъ культъ природы, тотъ натурализмъ въ широкомъ смысле слова, который является однимъ изъ главныхъ основаній доктрины руссоизма. Этотъ культъ велъ за собою напряженность эстетическаго воспріятія природы, пристрастіе ко всему естественному, простому, первобытному, отчужденность отъ «обманчивыхъ» благъ культуры и т. д.

Этотъ натурализмъ въ общихъ чертахъ усвоенъ и Лермонтовымъ и проходитъ красной нитью черезъ все его творчество. Любовь къ природе, какъ мы уже видели, проявилась у него съ самыхъ раннихъ летъ, и все его произведенія полны эстетическихъ восторговъ передъ ея красотами. Это напряженное «чувство природы», эта чуткость и тонкость ея художественнаго воспріятія сделали его однимъ изъ самыхъ замечательныхъ живописцевъ природы въ міровой литературе. Широкимъ размахомъ своей художественной кисти, блескомъ, яркостью и красочностью образовъ онъ соперничаетъ съ Байрономъ, а сосредоточенной энергіей, пластичностью и скульптурною выпуклостью своихъ описаній онъ даже превосходитъ его.

Байронъ одинъ изъ первыхъ открылъ поэзію моря, мимо которой равнодушно прошелъ Руссо. Увидавъ впервые море въ Венеціи, французскій писатель обманулся въ своихъ ожиданіяхъ и не давалъ ему места въ своихъ картинахъ, въ которыхъ на первомъ плане стоятъ горы и альпійскія озера. Лермонтовъ въ этомъ случае ближе къ Руссо: кавказскія горы играютъ такую же выдающуюся роль у него, какъ Альпы у автора «Новой Элоизы». Впервые Лермонтовъ увидалъ море въ 1832 г.19 и подобно Руссо, былъ разочарованъ:

И, наконецъ, я виделъ море!
Но кто поэта обманулъ?
Я въ роковомъ его просторе
Великихъ думъ не почерпнулъ20.

Впоследствіи, очутившись на Кавказе и вновь встретившись съ моремъ, Лермонтовъ почувствовалъ себя ближе къ нему и съ большею сознательностью сталъ вводить въ свои произведенія картины моря («Морская Царевна», «Памяти кн. А. И. Одоевскаго», «Тамань» и др.), но певцомъ моря, подобнымъ Байрону, онъ все-таки не сделался. Ему более говорили те картины альпійской природы и другихъ горныхъ странъ, которыя онъ встречалъ въ «Манфреде», «Чайльдъ-Гарольде», «Донъ-Жуане» и др. Поэтому Кавказъ занялъ первенствующее место въ симпатіяхъ Лермонтова къ природе и вызвалъ къ жизни большинство его художественныхъ описаній21. При этомъ, подобно Руссо, въ горномъ пейзаже его особенно увлекаетъ элементъ грандіознаго, величественнаго, необычайнаго, мрачнаго и романтическаго22. Ничто его такъ, повидимому, не пленяло, какъ «мрачныхъ горъ зубчатые хребты».

И въ томъ также сходится Лермонтовъ больше съ Руссо, чемъ съ Байрономъ, что у него чувство природы часто соединяется съ религіознымь чувствомъ. Въ «Исповеди» Руссо говоритъ: «Я понимаю, что городскіе жители, видящіе кругомъ себя только стены, улицы и преступленія, имеютъ мало веры; но я не могу понять, что деревенскіе жители, особенно те, которые ведутъ уединенную жизнь, могутъ быть неверующими. Разве ихъ душа не должна по сту разъ въ день въ экстазе возноситься къ Творцу всехъ чудесъ, окружающихъ ихъ?» 23

И Лермонтовъ восклицаетъ въ юношескомъ стихотвореніи «Кладбище» (1830 г.):

Стократъ великъ, кто создалъ міръ! великъ!...

Чувство религіознаго благоговенія при созерцаніи красотъ природы сохранилъ онъ до последнихъ летъ жизни. Объ этомъ достаточно свидетельствуютъ стихотворенія: «Когда волнуется желтеющая нива» и «Выхожу одинъ я на дорогу». Спящая «въ сіяньи голубомъ» пустыня «внемлетъ Богу». Созерцаніе чудныхъ картинъ природы производитъ на него умиротворяющее и религіозное действіе:

И счастье я могу постигнуть на земле,
И въ небесахъ я вижу Бога.

Молитвенное настроеніе часто является у него результатомъ такого созерцанія. На небе и на земле тихо, «какъ въ сердце человека въ минуту утренней молитвы» («Герой нашего времени»). Въ одной изъ редакцій «Демона» ангелъ молился за душу грешницы, и поэтъ прибавляетъ: «и мнилось — природа вместе съ нимъ молилась»24 и т. д. Въ совершенно деистическомъ духе Лермонтовъ нередко называетъ всю природу — храмомъ, а горы — алтарями божества.

Религіознаго воспріятія природы не чуждъ и Байронъ, но у него эта религіозность принимаетъ типичный пантеистическій оттенокъ, такъ что место религіознаго экстаза во вкусе Руссо у него занимаетъ спокойное и довольно цельное философское міросозерцаніе. Рано познакомившись со Спинозою и подружившись затемъ въ Швейцаріи, въ періодъ созданія «Манфреда», съ восторженнымъ пантеистомъ Шелли, Байронъ все более и более сталъ проникаться такимъ міросозерцаніемъ25.

Въ противоположность Байрону, Лермонтовъ никакого философскаго образованія не получилъ; но, обладая на редкость глубокимъ и пытливымъ умомъ, онъ неустанно и настойчиво задумывался надъ коренными вопросами бытія, пытаясь разрешать ихъ самостоятельно, на свой страхъ и безъ помощи прославленныхъ мыслителей. Система пантеистической философіи, по всей вероятности, осталось просто-на-просто неизвестной ему, и поэтому врядъ ли могъ онъ усвоить себе вполне байроновскій взглядъ на природу во всей его философской глубине. Однимъ изъ обычныхъ мотивовъ Лермонтова является мотивъ сліянія съ природой, о которомъ намъ придется говорить ниже. Но въ этомъ мотиве врядъ ли можно усмотреть какіе-либо отголоски пантеизма. Лермонтовъ никогда не отождествляетъ Божества съ природою, но, подобно Руссо, всегда стоитъ на деистической точке зренія и отделяетъ Творца отъ творенія.

Вполне солидаренъ Лермонтовъ какъ съ Байрономъ, такъ и съ Руссо въ чувстве глубочайшей любви и симпатіи къ природе-матери, разверзающей свои сострадательныя объятія своимъ блуднымъ сынамъ, измученнымъ «неволей шумныхъ городовъ» и возвращающимся на ея лоно. Благотворное вліяніе на себя природы, сладостное усдокоеніе въ ея объятіяхъ всегда подчеркивали и Руссо, и Байронъ26.

То же мы находимъ и у Лермонтова. Созерцаніе красотъ природы приводитъ къ тому, что «смиряется души его тревога», «расходятся морщины на челе» и онъ можетъ «постигнуть счастье на земле». На лоне природы онъ ищетъ «свободы и покоя», чтобы «забыться и заснуть» подъ склонившимся надъ нимъ и шумящимъ дубомъ («Выхожу одинъ я на дорогу»). «Нетъ женскаго взора, — говоритъ Лермонтовъ устами своего двойника Печорина, — котораго бы я не забылъ при виде кудрявыхъ горъ, озаренныхъ южнымъ солнцемъ, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающаго съ утеса на утесъ». Передъ дуэлью съ Грушницкимъ Печоринъ сугубо наслаждался природой: «Я помню — въ этотъ разъ, больше чемъ когда-нибудь прежде, я любилъ природу. Какъ любопытно всматривался въ каждую росинку, трепещущую на широкомъ листке виноградномъ и отражавшую мильоны радужныхъ лучей! какъ жадно взоръ мой старался проникнуть въ темную даль!»

Подобно Руссо, онъ глубоко веритъ въ облагораживающую и целительную силу природы при сближеніи съ нею. Очень определенно говоритъ объ этомъ Лермонтовъ въ «Бэле»: «Удаляясь отъ условій общества и приближаясь къ природе, мы невольно становимся детьми: все пріобретенное отпадаетъ отъ души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будетъ когда-нибудь опять». Нельзя выразить яснее солидарность со взглядомъ Руссо о благости природы, выраженнымъ хотя бы въ общеизвестномъ афоризме: «Tout est bien, sortant des mains de l’auteur des choses; tout dégénère entre les mains de l’homme» «Emile»). Отъ сближенія съ природою душа делается

«такою, какою была некогда», т.-е. чистою, какъ все, только что вышедшее изъ рукъ Создателя. Поэтъ веритъ въ безсмертье души, онъ веритъ въ процессъ очищенія душевнаго после смерти, возстановляющей исконную чистоту, когда духъ «освободится отъ цепей его стесняющаго праха» (Байронъ).

«Становиться детьми» — это большая похвала въ устахъ нашего поэта. Съ Руссо и Байрономъ онъ разделяетъ необычайную нежность къ детямъ. При всемъ своемъ демонизме и мучительномъ душевномъ разладе, Лермонтовъ весь преображался отъ соприкосновенія съ детьми, и тогда его лира издавала мягкіе звуки такой необычайной нежности, чисто материнской любви и умиленія, какихъ трудно было бы ожидать отъ мрачнаго певца «міровой скорби». Вспомнимъ стихотворенія «Ребенку», «Я, Матерь Божія, ныне съ молитвою», «Казачья колыбельная песня» и др. Какъ нежно и трогательно это обращеніе къ дитяти:

О, еслибъ знало ты, какъ я тебя люблю!
Какъ милы мне твои улыбки молодыя,
И быстрые глаза, и кудри золотые,
И звонкій голосокъ!..
...........А ты, ты любишь ли меня?
Не скучны ли тебе непрошенныя ласки?
Не слишкомъ часто ль я твои целую глазки?
Слеза моя твоихъ ланитъ не обожгла ль?

А въ стих. «Свиданіе» мы встречаемъ, при описаніи тифлисской ночи, следующія характерныя строки:

Летаютъ сны-мучители

Надъ грешными людьми,
И ангелы-хранители

Беседуютъ съ детьми.

Рожденіе ребенка онъ приветствуетъ глубоко прочувствованными словами:

Да будетъ съ нимъ благословенье
Всехъ ангеловъ небесныхъ и земныхъ! и т. д.

И всякій разъ, когда приходится ему касаться детей, онъ выдерживаетъ все тотъ же тонъ сочувствія и нежной симпатіи. Ср. разсказы о детстве Мцыри, Нины («Сказка для детей»), Арсенія («Бояринъ Орша») и др.

Въ примененіи къ взрослымъ эпитетъ «детскій» всегда служитъ въ похвалу имъ: припомнимъ «звонкій детскій смехъ» («Памяти кн. А. И. Одоевскаго»), «детскую веру» («Кн. М. Г. Щербатовой») и т. д. Чистота кавказскаго воздуха сравнивается то съ «поцелуемъ» ребенка («Герой нашего времени»), то съ «молитвой» ребенка (Ак. изд. I, 106).

Такое отношеніе къ детямъ, тесно связанное съ представленіями о чистоте всего близкаго къ природе, свидетельствуетъ о такомъ же душевномъ складе, который диктовалъ и автору «Эмиля»его проникнутую горячею любовью къ детямъ педагогику, а творца «Каина» заставлялъ вдаваться въ нежнейшій лиризмь въ обращеніяхъ къ дочери, «малютке Аде» («Чайльдъ-Гарольдъ», III песнь, начало и конецъ).

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания
© 2000- NIV