Наши партнеры

Розанов М.Н. - Байронические мотивы в творчестве Лермонтова (глава 8)

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания

VIII.

Перейдемъ къ соціальной проблеме личности и общества.

И Руссо, и Байронъ решаютъ ее не въ пользу общества. На ряду съ протестомъ противъ «ложной» культуры во имя «непогрешимой» природы у нихъ звучитъ не менее энергичный протестъ противъ оковъ общественности во имя свободы личности. Какъ культура, отдалившись отъ природы, извратилась, такъ и общество исказило истинный смыслъ своего существованія, после того какъ оно опутало «веригами бытія» соціальнаго входящихъ въ свой составъ членовъ. Антагонизмъ между культурой и природой осложняется антагонизмомъ между обществомъ и индивидуумомъ. Разрешеніемъ этого двоякаго антагонизма является не только культъ природы, но и культъ личности.

Своими индивидуалистическими тенденціями Лермонтовъ вполне примыкаетъ къ Руссо и Байрону. Какъ и у нихъ, его индивидуализмъ не есть только теоретическій выводъ объективнаго мышленія, но базируется на субъективномъ самосознаніи и самоощущеніи своей собственной выдающейся личности.

Что Лермонтовъ представлялъ собою могучую и необычайную индивидуальность — въ этомъ врядъ ли можно сомневаться.

Въ известномъ письме къ Боткину Белинскій восхищается именно личностью поэта: «Глубокій и могучій духъ!.. Каждое его слово — онъ самъ, вся его натура во всей глубине и целости своей. Я съ нимъ робокъ — меня давятъ такія целостныя, полныя натуры, я передъ нимъ благоговею и смиряюсь въ сознаніи своего ничтожества»...

Такія натуры предназначены быть борцами за свободу какъ собственную, такъ и чужую. Такимъ борцемъ, несомненно, являлся Байронъ, о чемъ достаточно свидетельствуютъ общеизвестныя черты его поэзіи и данныя его біографіи. Подобнымъ же свободолюбцемъ, протестующимъ противъ какихъ бы то ни было цепей, откуда бы оне ни исходили, былъ и Лермонтовъ.

Въ его глазахъ «свобода» даже выше «счастья». Въ одномъ изъ варіантовъ стих. «Отворите мне темницу» читается:

Дайте волю, волю, волю,
И не надо счастья мне!

При всей страстности своего темперамента, при всей пламенности своихъ импульсивныхъ стремленій, Руссо, однако, не былъ натурою активною и не обладалъ сильнымъ характеромъ. Сентиментальный мечтатель, способный, говоря словами Гамлета, «заключиться въ ореховую скорлупу и считать себя царемъ необъятнаго пространства», онъ владелъ тайною, оставаясь самъ пассивнымъ, зажигать чужія воли. Въ противоположность своему духовному родоначальнику, Байронъ и Лермонтовъ обладали натурами активными съ резко выраженными волевыми импульсами. Въ этомъ ихъ глубокая оригинальность, дающая имъ совершенно особое положеніе среди поэтовъ, которые, въ громадномъ большинстве случаевъ, бываютъ натурами созерцательными. Въ нихъ было что-то дантовское: властное, непокорное и действенное.

Пытливая мысль не действовала разлагающимъ образомъ на ихъ волю. Вопреки психологическимъ наблюденіямъ Шекспира, — размышленіе не заставляло блекнуть «румянецъ ихъ воли» и не могло смирить «полета отважныхъ предпріятій». Жажда деятельности, можно сказать, снедала Байрона, заставляя его «рыскать по свету» въ погоне за «исполинскимъ деломъ», принимать участіе въ тайныхъ заговорахъ и, наконецъ, броситься на подвигъ освобожденія Греціи.

Когда юный Лермонтовъ завидовалъ «уделу» Байрона («Ахъ, если бъ одинаковъ былъ уделъ!»), онъ, очевидно, имелъ въ виду не только лавровый венокъ поэта, давно уже украшавшій его чело, но и иной, дубовый венокъ гражданина, который возложилъ на себя англійскій поэтъ героическою смертью въ Греціи. Въ юношескомъ стихотвореніи Лермонтова, цитированномъ выше, «Три ночи я провелъ безъ сна» (1830 г.), уже хорошо выражается свойственная ему жажда деятельности, мечты о подвиге, о героическомъ выступленіи. Въ связи съ ними находятся, очевидно, упорныя мысли поэта о «позорной смерти», о «плахе» (Ср. «Къ ***», 1830 г.). Въ стих. «1831 года,іюня 11 дня», полномъ драгоценныхъ автобіографическихъ признаній, поэтъ возвращается къ той же теме, волновавшей его всю жизнь:

И не забытъ умру я. Смерть моя
Ужасна будетъ; чуждые края
Ей удивятся, а въ родной стране
Все проклянутъ и память обо мне.39

Та же мысль о плахе повторяется и въ 1837 г. въ стих.: «Не смейся надъ моей пророческой тоской» и т. д. Кипучая натура его жаждетъ деятельности, борьбы, безъ которыхъ жизнь теряетъ для него смыслъ:

...Жизнь скучна, когда боренья нетъ...
Мне нужно действовать, я каждый день
Безсмертнымъ сделать бы желалъ, какъ тень
Великаго героя, и понять
Я не могу, что значитъ отдыхать.
     Всегда кипитъ и зреетъ что-нибудь
Въ моемъ уме...

Мне жизнь все какъ-то коротка,
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то! Жажда бытія
Во мне сильней страданій роковыхъ,
Хотя я презираю жизнь другихъ.40

Недаромъ своему генію придаетъ онъ эпитетъ «деятельный»:

Я чувствую, судьба не умертвитъ
Во мне возросшій деятельный геній.41

Созерцательная натура Руссо воплотилась въ лице слабовольнаго и сентиментальнаго Сенъ-Прэ. Активныя натуры Байрона и Лермонтова нашли свое выраженіе въ ихъ излюбленныхъ герояхъ: бурныхъ, стремительныхъ, действенныхъ, управляемыхъ волевыми импульсами и, большею частью, страдающихъ, какъ и ихъ авторы, отъ невозможности претворить мысль въ дело и найти достаточно широкое поприще для приложенія своихъ гигантскихъ силъ. Подобно Печорину, все они чувствуютъ въ себе «силы необъятныя» и горько оплакиваютъ ихъ безплодную гибель. Байронъ далъ прекрасную характеристику подобныхъ натуръ, вполне приложимую къ нему самому и къ Лермонтову:

Дыша борьбой, они волненій просятъ;
Какъ лава, въ жилахъ ихъ струится кровь;
Ихъ целый векъ на крыльяхъ бури носятъ,
Пока не сбросятъ ихъ на землю вновь;
А все же имъ дыханье бури мило;
Когда ихъ жизнь должна спокойно течь,
Они, скорбя, кончаютъ дни уныло...
Такъ пламени безъ пищи меркнетъ сила;
Такъ губитъ ржавчина въ ножны вложенный мечъ.

(«Чайльдъ-Гарольдъ», п. III, строфа 44.)

Эти герои обыкновенно противопоставляются окружающему ихъ обществу, толпе — и всегда не къ выгоде последнихъ. Они,

«любимцы природы», резко отграничиваютъ себя отъ людского муравейника. Такъ делаетъ Манфредъ:

Отъ самыхъ юныхъ летъ
Ни въ чемъ съ людьми я сердцемъ не сходился
И не смотрелъ на землю ихъ очами;
Ихъ цели жизни я не разделялъ,
Ихъ жажды честолюбія не ведалъ.
Мои печали, радости и страсти
Имъ были непонятны. Я съ презреньемъ
Взиралъ на жалкій обликъ человека. (Пер. И. Бунина.)

Таковы же и герои Лермонтова, готовые воскликнуть вместе съ нимъ:

Жалокъ міръ!
Въ немъ каждый средь толпы забытъ и сиръ,
И люди все къ ничтожеству спешатъ. 42

Такъ и Измаилъ-бей презираетъ «этотъ міръ ничтожный» (ч. III, строфа 10-я). Но особенно характеренъ въ этомъ отношеніи Печоринъ съ его постояннымъ противоположеніемъ себя и толпы и гордымъ сознаніемъ своего превосходства надъ другими.

Это сознаніе превосходства высоко ставитъ ихъ, въ ихъ собственныхъ глазахъ, надъ міромъ:

Творецъ изъ лучшаго эфира
Создалъ живыя струны ихъ:
Оне не созданы для міра,
И міръ былъ созданъ не для нихъ.

Сознаніе своего «избранничества» заставляетъ ихъ тяготеть ко всему сверхъ-человеческому, неземному, демоническому и порою выдвигаетъ ихъ на путь богоборчества. Протестующія речи Каина находятъ себе отраженіе въ техъ вызовахъ небу, которыя мы встречаемъ иногда у Лермонтова, несмотря на всю глубину его религіозности, въ которой онъ, опять-таки, ближе къ Руссо, чемъ къ Байрону. Темъ не менее знаменитая

«Благодарность» звучитъ какъ отголосокъ богоборческихъ речей Каина. Крайній индивидуализмъ ведетъ къ тому, что даже молитвы превращаются то въ требованіе, то въ горькую, «уничтожающую» иронію:

Устрой лишь такъ, чтобы Тебя отныне
Недолго я еще благодарилъ!—

Такъ, разрывъ между природою и культурой осложняется другимъ не менее плачевнымъ разрывомъ между индивидуумомъ и обществомъ. Этотъ последній антагонизмъ приводитъ иногда какъ Байрона, такъ и Лермонтова къ антисоціальнымъ мотивамъ (на нихъ построены все такъ наз. восточныя поэмы Байрона), но, въ конце концовъ, общество не отвергается ими всецело. Какъ после отчужденнаго отъ людей Манфреда Байронъ создаетъ Каина, возвращающагося къ альтруизму, такъ Лермонтовъ въ наиболее зрелыхъ своихъ типахъ придаетъ имъ черту тяготенія къ общественной деятельности. Замечаніе проф. Овсянико-Куликовскаго о Печорине кажется намъ глубоко справедливымъ: «Какъ многія эгоцентрическія натуры, онъ — человекъ съ ярко-выраженнымъ и очень активнымъ соціальнымъ инстинктомъ. Ему, для уравновешенія его гипертрофированнаго «я», потребны живыя связи съ людьми, съ обществомъ, и всего лучше удовлетворила бы этой потребности живая и осмысленная общественная деятельность, для которой у него имеются все данныя: практическій умъ, боевой темпераментъ, сильный характеръ, уменіе подчинять людей своей воле, наконецъ, честолюбіе. Но условія и духъ времени не благопріятствовали сколько-нибудь широкой и независимой общественной деятельности. Печоринъ поневоле остался не у делъ, откуда его вечная неудовлетворенность, тоска и скука. Понятно, что ему психологически необходимо было создать себе некоторый суррогатъ деятельности»43.

Идея освобожденія личности приводитъ къ идее освобожденія общества. Такъ, на почве крайняго и подчасъ болезненнаго идивидуализма вырастаютъ у Байрона и Лермонтова широкія освободительныя тенденціи. Врядъ ли нужно подчеркивать эти тенденціи у Байрона: оне слишкомъ известны. Поэтому можно ограничиться поэзіей Лермонтова.

Выше уже были отмечены его юношескія «вольнолюбивыя мечты»: его сочувствіе революціи 1830 г., его пафосъ освобожденія. Сюда можно прибавить стихотворенія «Новгородъ, 13 окт. 1830», «Пиръ Асмодея», «Настанетъ годъ — Россіи черный годъ», «Къ ***» (О, полно извинять развратъ!), «Прощай, немытая Россія», «Последній сынъ вольности», «Новгороду», а также сохраненныя Боденштедтомъ стихотворенія (въ особенности «Kleine Betrachtungen»).

Всюду здесь Лермонтовъ выступаетъ, вследъ за Байрономъ, борцомъ за освобожденіе общества и государства отъ оковъ тиранніи и деспотизма. Въ нихъ то звучитъ байроновскій пафосъ освобожденія всехъ угнетенныхъ, то слышатся отголоски байроновской политической сатиры, клеймящей тиранію и притесненіе (ср. въ особенности «Пиръ Асмодея» и «Къ ***»). Одинъ изъ самыхъ горькихъ упрековъ, посылаемыхъ въ «Думе» представителямъ его поколенія, заключается въ томъ, что они —

Передъ опасностью позорно малодушны
И передъ властію презренные рабы.

Такъ борьба съ обществомъ вообще превращается въ борьбу съ даннымь обществомь подобно тому, какъ запальчивое отрицаніе культуры сводилось на борьбу съ ложною культурой. Представляется возможность другого, лучшаго общества. Но, при существующихъ условіяхъ, острота разрыва между личностью, пробудившейся къ самосознанію, и обществомъ, погрязающимъ въ рутине и слепой покорности, чувствуется очень больно. Отъ этого разрыва страдали и Руссо, и Байронъ, и Лермонтовъ, но въ разной степени. Изъ нихъ, трехъ Руссо — наиболее соціальный человекъ. Его индивидуалистическія тенденціи, какъ резки оне ни были, получали себе все же известную поправку въ томъ могучемъ соціальномъ инстинкте, который былъ такъ свойственъ эпохе «Просвещенія». «Въ Общественномъ договоре» права государства стоятъ выше правъ отдельнаго лица, даже въ ущербъ последнему. Руссо пришелъ къ известному, хотя и не особенно удачному, компромису между принципомъ индивидуализма и принципомъ коллективизма.

Событія революціи и наступившая затемъ реакція нанесли ударъ этому соціальному инстинкту. Байронъ не хочетъ знать никакихъ компромиссовъ. Проблема ставится у него резче и решается неумолимее въ пользу индивидуума. Его программа политическаго радикализма затрогиваетъ лишь самые общіе принципы и не даетъ ответа на вопросъ о роли индивидуума въ государственной жизни.

Нашъ Лермонтовъ является индивидуалистомъ не менее, чемъ Байронъ, безпощаднымъ. Онъ даже прямолинейнее англійскаго поэта, не говоря уже о Руссо. Это — прямолинейность, свойственная молодости, отрицающей компромиссы и не желающей вникать въ сложные вопросы политической жизни. Политическое міросозерцаніе его, сложившееся при неблагопріятныхъ условіяхъ русской действительности, еще проще и элементарнее, чемъ у Байрона.

Вотъ почему, между прочимъ, въ культе Наполеона онъ идетъ далее Байрона, у котораго горячая любовь, удивленіе, разочарованіе и горькіе упреки чередуются между собою. Достаточно широкая политическая точка зренія заставляетъ Байрона осуждать Наполеона за его преступленія противъ свободы народовъ. Что касается Лермонтова, то и въ «Последнемъ новоселье» (1841) онъ является, можетъ быть, даже более ярымъ наполеонистомъ, чемъ раньше. Такъ сильны и живучи были въ немъ индивидуалистическія тенденціи и пламенный культъ сильной и выдающейся личности, передъ правами которой какъ-будто должны даже бледнеть права целыхъ народовъ.

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания
© 2000- NIV