Розанов М.Н. - Байронические мотивы в творчестве Лермонтова (глава 9)

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания

IX.

Намъ остается сказать несколько словъ о той этической проблеме, которая требовала решенія въ тесной связи съ двумя предыдущими проблемами и въ зависимости отъ принциповъ натурализма и индивидуализма.

По складу своей личности Лермонтовъ принадлежалъ не къ  числу поклонниковъ чистаго искусства, созданныхъ «для звуковъ сладкихъ и молитвъ», а къ более суровой породе моралистовъ и проповедниковъ, чувствующихъ себя призванными «глаголомъ жечь сердца людей». И въ этомъ онъ также сходился какъ съ Байрономъ, такъ и съ Руссо. Припомнимъ, что свои пламенныя филиппики противъ извращенной культуры и распущеннаго общества Руссо обосновалъ на чувстве моральнаго негодованія. Этимъ же чувствомъ движимы великолепные сатирическіе выпады въ «Донъ-Жуане» и другихъ произведеніяхъ Байрона.

У Лермонтова поэтъ-пророкъ долженъ провозглашать «любви и правды чистыя ученья», но онъ же можетъ являться и обличителемъ, бичующимъ пороки:

Судья безвестный и случайный,
Не дорожа чужою тайной,
Приличьемъ скрашенный порокъ
Я смело предаю позору;
Неумолимъ я и жестокъ.

(«Журналистъ, читатель и писатель». 1840 г.)

Здесь же онъ называетъ свою речь «пророческою» и замечаетъ, что пишетъ тогда, когда «диктуетъ совесть».  

Напряженное чувство моральнаго негодованія сделало изъ Лермонтова превосходнаго сатирика, всегда умеющаго направить по надлежащему адресу «железный стихъ, облитый горечью и злостью». Подобно Байрону, чувствуетъ онъ себя призваннымъ

...цепь предубежденій
Умомъ свободнымъ потрясать. 44

Предпринятая Руссо защита моральной автономности упала у Байрона на самую благопріятную почву. Устами Манфреда онъ требуетъ полной свободы моральнаго самоопределенія:

Безсмертный духъ самъ судъ себе творитъ
За добрыя и злыя помышленья...

«Ты не судья моимъ грехамъ», — замечаетъ онъ аббату. Какъ будто «избранники», «герои» стоятъ выше законовъ морали, обязательныхъ для «толпы»: они способны быть крайними какь въ добре, такъ и во зле. Фея Альпъ говоритъ Манфреду:

Ты человекъ, свершившій въ жизни много
Добра и зла, не ведая въ нихъ меры.

Такъ и Лермонтовъ о «детяхъ рока», къ числу которыхъ принадлежитъ его Измаилъ-бей, замечаетъ:

...Въ море бедъ, какъ вихри ихь ни носятъ,
Они пособій отъ рабовъ не просятъ,
Хотятъ ихъ превзойти въ добре и зле, —
И власти знакъ на гордомъ ихъ челе.

Печоринъ, съ своей стороны, не знаетъ меры ни въ чемъ.

У героевъ Байрона и Лермонтова препятствіемъ къ моральному совершенству является не только преувеличенное представленіе о правахъ «избранной» натуры, но также и необычайная страстность ихъ темперамента, ихъ «преданность страстямъ». Герои эти рождены на светъ —

Съ желаньями безбрежными, какъ вечность.

(«Сашка», строфа 73.)

Въ «тайникъ» ихъ души то и дело заглядываетъ «страсть съ грозой и вьюгой» («Не верь себе, мечтатель молодой!»). Они готовы упиваться ея «сладкимъ недугомъ» («И скучно, и грустно»), пока не исчезнетъ онъ «при слове разсудка»

Возставая противъ сухого раціонализма XVIII века, Руссо выдвигаетъ на первый планъ чувства и страсти и реабилитируетъ ихъ въ глазахъ современниковъ. Этотъ «сентиментализмъ» унаследовали въ той или другой степени и руссоисты. Выдающаяся роль, которая уделяется чувствамъ и страстямъ въ творчестве Байрона, находится въ полномъ соответствіи съ подобными тенденціями. Различіе съ Руссо заключалось въ томъ, что эти страсти теперь значительно увеличились въ своемъ напряженіи после бурныхъ и трагическихъ историческихъ переживаній конца XVIII и начала XIX вековъ, а регулирующая ихъ сила категорическаго императива уменьшилась. Крайній индивидуализмъ, сочетавшійся «съ желаньями безбрежными, какъ вечность», такъ повысилъ требованія отъ жизни, такъ увеличилъ неудовлетворенность ею, что и «сладкій недугъ» страсти сталъ превращаться въ мучительный крестъ. Жалобами на муки, причиненныя страстями, полна поэзія и Байрона, и Лермонтова.

Въ тесномъ отношеніи съ вопросомъ о страстяхъ стоялъ вопросъ о счастье. Руссо признается, что съ раннихъ летъ его томила «жажда несказаннаго безумнаго счастья». Опытъ жизни убедилъ его, однако, въ томъ, что такое счастье недостижимо; возможно только счастье относительное, подъ условіемъ, что человекъ подчинится «суровому закону необходимости», ограничитъ «избытокъ желаній» и будетъ искать себе успокоенія въ ресигнаціи, въ покорности Провиденію45.

Мятежныя натуры Байрона и Лермонтова, не менее Руссо томившіяся тоскою по счастью, которое «прочь убегало», не шли на этотъ компромиссъ, не хотела подчиняться закону необходимости, не умели успокоиться въ ресигнаціи.

Место ресигнаціи занимаетъ у нихъ фатализмъ. Герои ихъ — «дети рока», являющіяся нередко «топоромъ въ рукахъ судьбы». И Манфредъ, и Печоринъ одинаково употребляють это выраженіе. Въ конце жизни Лермонтовъ заявляетъ:

Я жизнь постигъ.
Судьбе, какъ турокъ иль татаринъ,
За все равно я благодаренъ;
У неба счастья не прошу

И молча зло переношу...
Быть можетъ, небеса Востока
Меня съ ученьемъ ихъ пророка
Невольно сблизили... («Валерикъ» 1841 г.)

Однако, мудрость «дряхлаго Востока» не можетъ удовлетворить вполне мыслителя-моралиста, задумывающагося надъ коренными и мучательными вопросами бытія:

Придетъ ли вестникъ избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упованій и страстей,
Поведать, что мне Богъ готовилъ,
Зачемъ такъ горько прекословилъ
Надеждамъ юности моей?..                (1837 г.)

На этотъ вопросъ Лермонтовъ такъ и не нашелъ ответа. Не нашелъ его и Байронъ. Къ разочарованію въ культуре и въ обществе прибавилось еще разочарованіе въ счастье и въ возможности открыть «жизни назначенье».

На этой почве и возникла ихъ поэзія, истинная поэзія «міровой скорби», сотканная изъ противоречій, подобно породившимъ ее условіямъ, — мрачная и лучезарная, не пріемлющая міръ и судорожно цепляющаяся за бытіе, проклинающая и благословляющая, влачащаяся по земле и стремящаяся къ небу, съ проблесками надежды и съ муками отчаянія, — но всегда пламенная, мощная и захватывающая.

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Примечания
© 2000- NIV