Наши партнеры
Lifeprod.ru - Полезные свойства и приготовление бобровой струи.

Розанов И.Н. - Отзвуки Лермонтова (глава 2)

Глава: 1 2
Примечания

II.

Отголоски романа „Герой нашего времени“.

Лермонтовъ поражаетъ между прочимъ разнообразіемъ литературныхъ формъ, въ которыя выливалось его творчество. Въ этомъ отношеніи онъ уступаетъ только Пушкину, да и то если брать всего Пушкина, а до 1826 г., т.-е. въ возрасте, когда Лермонтовъ умеръ, Пушкинъ еще не «презрелъ Фебовы угрозы» и не «унизился» до «презренной прозы».

До Пушкина и Лермонтова первое место въ литературе занимаетъ поэзія стихотворная, проза, въ общемъ, ютится на задворкахъ; после нихъ наибольшій почетъ и уваженіе прозаикамъ, стихотворцы скромно уступаютъ имъ первыя места. Пушкинъ же и Лермонтовъ, будучи прежде всего геніальными поэтами стихотворцами, дали въ то же время недосягаемые образцы и художественной прозы.

«Все мы вышли изъ гоголевской «Шинели», сказалъ Достоевскій про себя и другихъ прозаиковъ своего поколенія, выдвигая такимъ образомъ на первый планъ гоголевское вліяніе. Но последующая критика вполне основательно заметила, что въ самомъ Достоевскомъ все наиболее яркое и значительное: и «Карамазовщина» и «бесовщина», и Раскольниковъ и Свидригайловъ, и «Записки изъ подполья» и «Легенда о великомъ инквизиторе» — никакого отношенія къ Гоголю не имеетъ. Наоборотъ, замечается некоторое духовное сродство съ Лермонтовымъ. Некоторыя основныя положенія Достоевскаго высказаны были раньше его Лермонтовымъ. Напр., «первое страданіе даетъ понятіе объ удовольствіи мучить другого» («Княжна Мери»). А вотъ отрывокъ изъ описанія встречи Печорина съ Верой: «ты ничего мне не далъ, кроме страданій... ея голосъ задрожалъ... — можетъ быть, — подумалъ я:— ты оттого-то именно меня и любила».

Некоторыя фразы лермонтовскаго «Вадима» почти буквально повторены у Достоевскаго. Но наибольшее значеніе для такихъ психологовъ, какъ Достоевскій и Левъ Толстой, долженъ былъ иметь, конечно, «Герой нашего времени» — «первый русскій психологическій романъ».

Глубокое духовное сродство между Лермонтовымъ и Львомъ Толстымъ, а также вліяніе перваго изъ нихъ на второго послужило недавно предметомъ особаго обширнаго изследованія20. Сопоставленіе Лермонтова съ Достоевскимъ обещаетъ, можетъ быть, еще более интересные результаты. Но этотъ сложный вопросъ ждетъ еще своего изследователя. Мы же ограничимся только наиболее наглядными отраженіями лермонтовскаго романа.

Герой романа произвелъ сильнейшее впечатленіе на современниковъ. Некоторые изъ представителей лермонтовскаго поколенія действительно признали его «героемъ своего времени» и открыто заявляли о своемъ сочувствіи Печорину. Такъ, поэтъ Красовъ написалъ «Романсъ Печорина» (1845 г.).

Какъ блудящая комета

Межъ светилъ ничтожныхъ света,
Проношуся я.

Ихъ блаженства не ценилъ я;

Что любилъ, все загубилъ я.
Знать, такъ созданъ я.

Годы бурей пролетели.

Я не понялъ, верно, цели.
И была ль она? и т. д.

Вскоре началось — и довольно энергично — такъ называемое «развенчиваніе» печоринскаго типа, главнымъ образомъ со стороны представителей более молодого поколенія. Наиболее замечательными произведеніями въ этомъ теченіи являются прежде всего две повести Тургенева, относящіяся къ 1846 г.: «Бреттеръ» и «Три портрета», затемъ романъ «Тамаринъ» (1852) Авдеева и наконецъ повесть «M-r Батмановъ» (1853) Писемскаго. Какъ менее интересныя варіаціи печоринскаго типа назовемъ Бахтіарова въ «Тюфяке» Писемскаго, Мерича въ «Бедной невесте» Островскаго, Тарнеева въ романе Крестовскаго — псевдонима «Встреча».

Чуткій и тонкій художникъ, Тургеневъ, анализируя печоринскій типъ, раздвоилъ его. Въ своихъ герояхъ со схожими фамиліями: Лучинове («Три портрета») и Лучкове («Бреттеръ») — онъ постарался дать, въ первомъ — героическую, а во второмъ пошлую сторону этого типа. Оба они офицеры, оба жестоки и безнравственны, оба держатъ въ страхе окружающихъ; оба, не любя, добиваются любви понравившейся имъ девушки (Лучковъ, впрочемъ, только вначале удачно); оба убиваютъ на дуэляхъ своихъ соперниковъ, простыхъ, честныхъ и добрыхъ малыхъ. Но Лучиновъ, котораго авторъ относитъ къ далекому прошлому (екатерининскому времени) подкупаетъ цельностью своей натуры. Онъ уменъ, дьявольски находчивъ, решителенъ и смелъ, какъ левъ, никогда не теряетъ самообладанія, умеетъ безгранично подчинять себе и изъ всехъ затрудненій всегда выходитъ победителемъ. Лучковъ же — неумный, необразованный и некрасивый офицеръ, выросшій, по словамъ автора, «въ нужде и загоне». Ожесточеніе его объясняется сознаніемъ своихъ недостатковъ. «Онъ решился оставаться загадкой и презирать то, въ чемъ судьба ему отказала... любовь онъ презиралъ — на словахъ... а внутренне чувствовалъ самъ, что трудно и хлопотно заставить полюбить себя». Онъ крайне ненаходчивъ и неловокъ и когда явился на свиданіе, безтактностью своего поведенія навсегда оттолкнулъ отъ себя девушку, которая раньше готова была видеть въ немъ необыкновеннаго человека». Действіе разсказа отнесено къ двадцатымъ годамъ XIX века и происходитъ въ небольшомъ городке. Ап. Григорьевъ говорилъ, что, если Тургеневъ хотелъ развенчать печоринскій типъ, то «Бреттеръ» его «бьетъ мимо». Не вернее ли думать, что Тургеневъ, самъ одно время увлекавшійся печоринствомъ, только разложилъ этотъ типъ: если Лучковъ жалокъ, то Лучиновъ при всей своей безнравственности — обаятеленъ.

Прекрасную варіацію, но не Печорина, а именно тургеневскаго Лучкова далъ впоследствіи Чеховъ въ необыкновенно удавшемся ему Соленомъ («Три сестры»). Офицеръ Соленый, какъ и Лучковъ, озлобленъ и грубъ, потому что глупъ и ограниченъ. Придравшись къ пустякамъ, онъ вызываетъ на дуэль и убиваетъ товарища по полку, более счастливаго своего соперника, милаго и развитого барона Тузенбаха, русскаго съ немецкой фамиліей — (у Тургенева — Кистеръ). Соленаго и называютъ въ пьесе «бреттеромъ»21.

Романъ Авдеева «Тамаринъ» крайне любопытное явленіе въ русской литературе. Авторъ задался целью изобразить печоринскій типъ, каковой ему, по его словамъ, не разъ приходилось наблюдать въ жизни. Его Тамаринъ обнаруживаетъ знакомство съ произведеніями Лермонтова, цитируетъ изъ «Сказки для детей», разсуждаетъ про Онегина и Печорина. Авдеевъ не хочетъ этимъ сказать, что Тамаринъ подражатель Печорина.

У него выходитъ совершенно иначе. Въ жизни существовали и существуютъ только Тамарины, а не Печорины. Лермонтову вздумалось дать идеализированный образъ одного изъ такихъ Тамариныхъ, — получился Печоринъ; Авдеевъ же въ своемъ романе хочетъ обнаружитъ истинную сущность этого типа. Секретъ обаянія Печориныхъ, т.-е. Тамариныхъ, прежде всего въ светскихъ манерахъ, въ уменіи одеваться со вкусомъ. «Нарядите Онегина или Печорина въ платье здешнихъ портныхъ» — говоритъ Тамаринъ — «и они не будутъ иметь никакого успеха у техъ дамъ и барышень, которыя теперь бредятъ ими.» Печорины-Тамарины могутъ казаться загадочными и интересными и производить впечатленіе только до техъ поръ, пока ихъ не раскусятъ хорошенько. Въ посрамленіе Тамариныхъ Авдеевъ выводитъ другой типъ, Иванова. Это человекъ простой, безъ всякой рисовки, умный, образованный, дельный и сердечный, и героиня романа въ конце концовъ отдаетъ решительное предпочтеніе ему передъ Тамаринымъ. Такимъ образомъ порокъ и праздность наказаны, а добродетель и трудолюбіе торжествуютъ.

По образцу «Героя нашего времени» романъ Авдеева состоитъ изъ отдельныхъ повестей. Первая повесть Авдеева «Варенька» соответствуетъ «Бэле». Разсказъ ведется отъ лица степного помещика Ивана Васильевича, по простоте своего душевнаго склада соответствующаго Максиму Максимовичу. О Тамарине только разсказывается. Следующая повесть —«Тетрадь изъ записокъ Тамарина». Третья повесть, более самостоятельная, — «Ивановъ».

Почти все лермонтовскіе типы находятъ здесь полное соответствіе. Вере соответствуетъ у Авдеева баронесса (молоденькая дама, замужемъ за старикомъ), княжне Мери — Варенька; Вернеру — Ѳедоръ Ѳедоровичъ. Сходство поразительное:

Вера говоритъ Печорину:

Баронесса говоритъ Тамарину:

«Я бы тебя должна ненавидеть. Съ техъ поръ, какъ мы знаемъ

« Тебя нельзя не полюбить, если ты этого захочешь. Нетъ вещи,

другъ друга, ты ничего мне не далъ, кроме страданій...

Въ твоемъ голосе, что бы ты ни говорилъ, есть власть непобедимая»...

которой бы я для тебя не сдълалъ. За все это ты мне никогда ничего не далъ, кроме страданій, но я не ропщу»...

_________

Вернеръ былъ малъ ростомъ и худъ. Одна нога была у него короче другой, какъ у Байрона; въ сравненіи съ туловищемъ голова его казалась огромна...люди, подобные Вернеру, страстно любятъ женщинъ...

Онъ скептикъ и матеріалистъ, какъ почти все медики, а вместе съ этимъ и поэтъ,... хотя въ жизнь свою не написалъ двухъ стиховъ...

У него былъ злой языкъ...Но я разъ виделъ, какъ онъ плакалъ надъ умирающимъ солдатомъ.

Ѳедоръ Ѳедоровичъ очень дуренъ собой и любимый предметъ его — женщины; у него предоброе сердце и презлой языкъ; въ характере его много мечтательности и увлеченій, и, несмотря на это, онъ ужасный скептикъ и матеріалистъ.

Если бы мы захотели отметить все параллели, нужно было бы выписать не менее половины романа, и такимъ образомъ Авдеевъ далъ въ сущности пародію на лермонтовскій романъ. Впрочемъ, местами онъ такъ же беззастенчиво пользуется пушкинскимъ «Евгеніемъ Онегинымъ» и повестью Дружинина «Поленька Саксъ».

Изъ лермонтовскихъ типовъ не захотелъ Авдеевъ дать параллели только къ Грушницкому, но его Тамаринъ, помимо воли автора, оказался более похожимъ на Грушницкаго, чемъ на Печорина. По остроумному замечанію Чернышевскаго, Тамаринъ — это Грушницкій, явившійся Авдееву въ образе Печорина. Чернышевскій приводитъ рядъ фразъ Тамарина совершенно въ духе Грушницкаго. Не верится заявленію Авдеева, что въ своемъ романе онъ исходилъ изъ наблюденій надъ жизнью: почти въ каждой строке видишь знакомство автора съ лермонтовскимъ произведеніемъ. Романъ печатался сначала въ журнале.

Отдельному изданію романа авторъ предпослалъ предисловіе, соответствующее лермонтовскому предисловію ко 2-му изданію «Героя нашего времени». Здесь Авдеевъ говоритъ, что читающая публика не верно поняла его отношеніе къ Тамарину.

Вследъ за Авдеевымъ на борьбу съ печоринскимъ типомъ вышелъ въ тяжеломъ вооруженіи скептическаго ума, громадной наблюдательности и знанія жизни — Писемскій со своею повестью «M-r Батмановъ» (1853).

Группировка лицъ сохранена имъ та же. Вере соответствуетъ вдова Наунова, княжне Мери — Бетси, получившая тоже англійское воспитаніе. Грушницкому, какъ пародіи на Печорина, соответствуетъ Капринскій, пародія на Батманова. Наружно они были пріятелями, но Батмановъ считалъ Капринскаго «бараномъ». «Одетъ былъ Капринскій точь въ точь какъ его пріятель, — даже цепочки на часахъ у нихъ были одинаковыя, — но далеко не походилъ на него наружностью». Въ то время какъ Батмановъ исполненъ былъ глубокаго сознанія своихъ достоинствъ, — «Капринскій имелъ такого рода лицо и вообще складъ тела, къ которымъ решительно нейдутъ джентльменскій фракъ и французскія перчатки: въ немъ и тени не было того, что называется породой. Въ манерахъ его проглядывало что-то кошачье, заискивающее и не внушающее никакого уваженія».

Батмановъ, какъ и Тамаринъ, отставной офицеръ. Но въ противоположность Тамарину, за нимъ есть хоть бурное прошлое. Онъ былъ сосланъ на Каквазъ за разныя проказы: тамъ отличился въ первой же экспедиціи... «хоть бы глазомъ моргнулъ, когда вокругъ него летали пули, первый зажегъ осаждаемый аулъ, отбился въ одиночку отъ несколькихъ человекъ черкесовъ и получилъ за все это Георгія». Потомъ изъ-за любовныхъ шашенъ онъ принужденъ былъ выйти въ отставку, некоторое время жилъ въ Москве, «имелъ тамъ две-три исторіи въ Англійскомъ клубе, и наконецъ спустился по причинамъ, ему только ведомымъ, въ О-е общество». Здесь онъ влюбляетъ въ себя Бетси, возобновляетъ интригу съ Науновой, съ которой былъ въ интимныхъ отношеніяхъ и раньше. Когда же Наунова после нежной и чувствительной сцены молитъ его жениться на ней, онъ грубо ей отвечаетъ: «если вамъ хочется замужъ, то советую вамъ выбрать человека съ общественнымъ авторитетомъ, который своимъ именемъ позакрылъ бы пятна на вашей репутаціи». Затемъ Батмановъ ссорится со своимъ quasi-пріятелемъ Капринскимъ, который имелъ неосторожность явиться въ общественное собраніе во фраке, взятомъ имъ на время у Батмановъ. Батмановъ тутъ же въ собраніи, при всехъ, заставляетъ Капринскаго скинуть чужой фракъ. Характерную частность почти всехъ сюжетовъ въ духе «Евгенія Онегина» и «Княжны Мери» — традиціонную дуэль съ пріятелемъ, опущенную Авдеевымъ въ «Тамарине», Писемскій вводитъ опять. Но его Грушницкій-Капринскій, по врожденной ему трусости, не поддается на увещанія и уговоры вызвать Печорина Батманова на дуэль и, чтобы избежать дуэли, ложится въ постель и притворяется больнымъ.

После всего происшедшаго скандализованное общество перестаетъ принимать Батманова, и тотъ принужденъ оставить городъ О.

Третья ступень, на которую пришлось спуститься Батманову, указана въ конце романа. Батмановъ «управляетъ делами одной пожилой и очень богатой вдовы — купчихи, живетъ у нея въ доме, ходитъ весь залитый въ брильянтахъ». Оканчивается повесть многознаменательной фразой: «Чемъ, подумаешь, ни разрешалось русское разочарованіе!» Въ бытовомъ отношеніи въ повести много удачнаго, но въ пошломъ и грубомъ скандалисте Батманове печоринскаго уже совсемъ почти ничего не осталось.

Въ Печорина Лермонтовъ вложилъ такъ много своего — въ этомъ и причина обаянія этого типа, — что развенчать Печорина значитъ развенчать его автора. Но ни Печоринъ ни его авторъ не могутъ быть ответственны за те искаженія и непониманіе, жертвою которыхъ они сделались. Это прекрасно отметилъ Чеховъ: его Соленый, грубый и недалекій человекъ, который, увидя женщину съ ребенкомъ, говоритъ ей: «если бы этотъ ребенокъ былъ мой, то я изжарилъ бы его на сковородке и съелъ бы», этотъ-то Соленый воображаетъ, что похожъ на Лермонтова, и оправдывается такъ: «у меня характеръ Лермонтова». Къ сожаленію, многіе-многіе поняли великаго поэта не лучше, чемъ Соленый.

Многія черты Печорина прошли совершенно безследно для последующихъ варіацій печоринскаго типа. При всей ясности и остроте своего разсудка, Печоринъ въ то же время богатъ подпочвенными силами. Многое въ немъ ему самому непонятно.

«Мои предчувствія меня никогда не обманывали», заявляетъ Печоринъ и на каждомъ шагу убеждается въ этомъ. Онъ при первомъ же знакомстве не взлюбилъ Грушницкаго: «я чувствую, что мы когда-нибудь съ нимъ столкнемся на узкой дороге — и одному изъ насъ не сдобровать». То же мы видимъ и по отношенію къ женщинамъ: «у меня есть предчувствіе... Знакомясь съ женщиной, я всегда безошибочно отгадывалъ, будетъ она меня любить или нетъ». Передъ отъездомъ Веры «тяжелое предчувствіе волновало» его душу. Онъ веритъ предсказанію гадалки, что умретъ отъ злой жены. Онъ самъ (въ повести «Фаталистъ») предсказываетъ Вуличу, по его лицу, близкую смерть. Судя по разговору съ Вернеромъ передъ дуэлью, онъ веритъ въ безсмертіе души. У него есть тяготеніе ко всему непознаваемому, таинственному. У него много ирраціональнаго, присущаго обычно более женщинамъ, чемъ мужчинамъ. Во многомъ онъ напоминаетъ женщину. Онъ самъ отмечаетъ у себя «женское кокетство». Онъ даже имеетъ кое-что общее съ царицей Тамарой.

Въ лермонтовской Тамаре внешняя ея красота не играетъ никакой роли, хотя царица и была «прекрасна, какъ ангелъ небесный». Къ ней въ замокъ шли случайно проходившіе мимо, шли какъ загипнотизированные «на голосъ невидимой пери», потому что въ голосе этомъ были всесильныя чары,
Была непонятная власть.

А когда утромъ волны Терека спешили унести безгласное тело, въ окне башни тогда что-то белело, звучало оттуда «прости».

И было такъ нежно прощанье,
Такъ сладко тотъ голосъ звучалъ,
Какъ будто восторги свиданья
И ласки любви обещалъ.

Вся загадка ея непонятной власти въ этихъ заключительныхъ строчкахъ. Мы видимъ, что Тамара не коварная сирена: иваче прощаніе съ безгласнымъ трупомъ не имело бы смысла; это мятущаяся душа, вечно неудовлетворенная, сама себя не понимающая, сама страдающая, глубоко искренняя въ своихъ исканіяхъ и потому-то и обладающая всесильными чарами.

Таковъ же въ основе своей и Печоринъ.

«Одно мне всегда было странно: я никогда не былъ рабомъ любимой женщины, напротивъ, я всегда пріобреталъ надъ ихъ волей и сердцемъ непобедимую власть, вовсе объ этомъ не стараясь» — удивляется онъ. И какъ царица Тамара, этой странной властью обязанъ онъ не своей внешности, а звукамъ своего голоса: «клянусь тебе», говоритъ ему Вера, «я, прислушиваясь къ твоему голосу, чувствую такое глубокое странное блаженство, что самые жаркіе поцелуи не могутъ заменить его»... «Въ твоей природе есть что-то особенное, — говоритъ ему Вера въ другой разъ, — что-то гордое и таинственное, въ твоемъ голосе, что бы ты ни говорилъ, есть власть непобедимая, и никто не можетъ быть такъ истинно несчастливъ, какъ ты».

Этотъ ирраціональный элементъ, играющій большую роль въ Печорине и другихъ любимыхъ герояхъ Лермонтова, эти признаки мятущейся души, эта глубокая неудовлетворенность — совершенно отсутствуютъ во всехъ варіаціяхъ печоринскаго типа. Въ мелкихъ и плоскихъ душахъ Лучковыхъ, Тамариныхъ, Батмановыхъ, Соленыхъ погасла та искра божественнаго огня, которою наделилъ Лермонтовъ своего героя.

Развенчать Печорина могъ бы только самъ Лермонтовъ, и онъ какъ бы пытался это сделать въ предисловіи ко второму изданію своего романа. Здесь онъ подчеркиваетъ свое отрицательное отношеніе къ герою, но художественный типъ говоритъ самъ за себя, и гораздо сильнее, чемъ можно сказать во всякаго рода поясненіяхъ и разсужденіяхъ. Изъ предисловія мы убеждаемся только, что созданный въ 1838 г. образъ Печорина уже не удовлетворялъ автора въ 1841 г. По лирике Лермонтова мы видимъ, что и въ эпоху созданія Печорина Лермонтовъ былъ безгранично шире своего героя.

Наиболее интимныя стороны своей души Лермонтовъ, какъ и следовало ожидать, выразилъ въ стихахъ, а не въ прозе.

И темъ не менее какая печать истиннаго генія лежитъ на его прозаическомъ романе «Герой нашего времени»! И обаяніе романа нисколько не тускнеетъ со временемъ. Приведемъ два характерныхъ въ этомъ отношеніи отзыва. Хотя у насъ были и Тургеневъ и Гончаровъ и геніальные Левъ Толстой и Достоевскій, лучшею русскою повестью, недосягаемымъ образцомъ для всехъ беллетристовъ Чеховъ признаетъ «Тамань» Лермонтова, а Бальмонтъ лучшимъ русскимъ романомъ считаетъ «Героя нашего времени».

И. Розановъ.

Глава: 1 2
Примечания
© 2000- NIV