Сакулин П.Н. - Земля и небо в поэзии Лермонтова (часть 2)

Часть: 1 2 3
Примечания

II.

Авторъ «Демона» всегда чувствовалъ рядомъ съ собой присутствіе иного, высшаго міра. Богъ, ангелы, демонъ — вотъ существа, съ которыми его поэтическое воображеніе сроднилось такъ же, какъ съ кавказскими горцами или съ любымъ представителемъ того, «что называютъ светомъ». Земля и небо въ ихъ исконной антитезе и не менее исконномъ союзе составляютъ центральный моментъ его творчества. Какъ проявляется въ поэзіи Лермонтова эта двуединая тяга человека? Тутъ есть свои существенные нюансы по періодамъ. Можно различать три періода въ исторіи внутренняго развитія Лермонтова: первый приблизительно до 1832 г., второй обнимаетъ следующіе два-три года, третій начинается съ средины 30-хъ годовъ.

_________

«Я былъ рожденъ съ безсонницей», читаемъ въ поэме «Сашка» (1836 г.) автобіографическое признаніе Лермонтова:

Въ теченье долгой ночи,
Бывало, безпокойно бродятъ очи,
И жжетъ подушка влажное чело1.

Его душа охотно блуждала «въ міре вымысла безъ пищи, какъ лаццарони или русскій нищій». «До времени отвыкнувъ отъ игры» и «презревъ детства милые дары», Лермонтовъ, какъ и его Сашка, «началъ думать, строить міръ воздушный, и въ немъ терялся мыслію послушной». «Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, онъ началъ искать ихъ въ самомъ себе», говорится о Саше Арбенине (въ отрывке повести:) «Воображеніе стало для него новой игрушкой».

«Со дней младенчества» въ Лермонтове горелъ «пламень неземной» («На жизнь надеяться страшась», 1830). Хотелось думать, а еще более мечтать, грезить. «Моя душа, я помню, съ детскихъ летъ чудеснаго искала», писалъ Лермонтовъ въ стихотвореніи «1831 г., іюня 11 дня»: «Какъ часто силой мысли въ краткій часъ я жилъ века и жизнію иной и о земле позабывалъ». И Лермонтовъ любитъ классическую обстановку всехъ мечтателей: ночь, луну, звезды. Въ молодости онъ — настоящій звездопоклонникъ.

Светись, светись, далекая звезда,
Чтобъ я въ нощи встречалъ тебя всегда;
Твой слабый лучъ, сражаясь съ темнотой,
Несетъ мечты душе моей больной;
Она къ тебе летаетъ высоко, —
И груди сей свободно и легко... («Звезда», 1830.)

Вверху одна
Горитъ звезда,
Мой взоръ она
Манитъ всегда;
Мои мечты
Она влечетъ,
И съ высоты
Мне радость льетъ. («Вверху одна», 1830.)

Любимый пейзажъ Лермонтова не обходится без звездъ и луны, особенно безъ звездъ. Луна — «царица лучшихъ думъ певца, и лучшій перлъ того венца, которымъ сводъ небесъ порой гордится, будто царь земной» («Люблю я цепи синихъ горъ», 1830). Какъ очаровательны лунныя ночи «въ ущельяхъ горъ иль средь степей!» Какъ хорошо «при такой луне» мчаться «на лихомъ коне въ пространстве голубыхъ долинъ!» А еще лучше отдаться сладкому созерцанію чудной ночи и свободному полету жутко насторожившейся фантазіи. Часто любовался поэтъ синими горами Кавказа и на утренней заре, когда оне «сіяли въ лучахъ восходящаго солнца, въ розовый блескъ одеваясь» («Синія горы Кавказа, приветствую васъ!» 1830). Онъ любилъ Кавказъ всегда, въ любые моменты дня, но и тутъ больше вспоминается ему то время, когда «луна по синимъ сводамъ странствуетъ одна» («Измаилъ-Бей», 1832 г.). Очи красавицы — звезды, «звезды дня и звезды ночи», и, по смерти, ея очи «блеснутъ звездами въ небесахъ» («Черны очи» 1830; «Очи NN» 1830). Способностью оживлять и возвышать душу поэта обладаютъ более всего звезды и луна.

Звездный свой венецъ
Надела ночь. Въ молчаніи текли
Светила неба въ этотъ мирный часъ,
Но въ ихъ молчаньи есть понятный гласъ!
О будущемъ пророчествуетъ онъ.

(III очеркъ «Демона», 1831.)

«Прекрасная луна» любитъ «дразнить несбыточной мечтой» (ibid.). Тишина вечера или лунной ночи навеваетъ мечты о будущемъ, мысли «про вечность и любовь» («Вечеръ», 1831). «Звезды ночи лишь о райскомъ счастьи говорятъ» («Черны очи» 1830).

Вперяя взоръ въ вечернее небо, Лермонтовъ завидуетъ «звездамъ прекраснымъ»; онъ хотелъ бы «ихъ место занять».

Чемъ ты несчастливъ? —

Скажутъ мне люди.

Темъ я несчастливъ,
Добрые люди, что звезды и небо —
Звезды и небо! а я — человекъ!..

(«Небо и звезды», 1831.)

Далекія звезды — «ясны, какъ счастье ребенка». Такого святого, детскаго счастья желалъ бы поэтъ и для себя. Недаромъ сказано; «будьте, какъ дети». Душа ребенка сіяетъ намъ первобытной красотой. Кавказскій воздухъ — «чистъ, какъ молитва ребенка», говоритъ Лермонтовъ («Синія горы Кавказа» 1830). Къ детямъ близки и немудрые сыны природы. Впадая въ тонъ руссоизма, Лермонтовъ однажды въ задумчивой тоске созерцалъ со скалы близъ моря «палатки рыбарей» и невольно позавидовалъ ихъ безпечному счастью.

О, если бъ я въ семъ месте былъ рожденъ,
Где не живетъ среди людей коварность, —
Какъ много бы я былъ судьбою одолженъ! («Элегія», 1830.)

«Птичка рая», Надежда, во время дня сидитъ на кипарисе молодомъ и не поетъ. Но какъ только земля уснетъ въ ночной тиши, «она на ветке ужъ поетъ такъ сладко, сладко для души, что поневоле тягость мукъ забудешь, внемля песне той, и сердцу каждый тихій звукъ какъ гость пріятенъ дорогой» («Надежда», 1831. Ср. «птичку рая» въ «Посвященіи къ Измаилу-Бею», 1832).

Унылый звонъ колокола въ вечерній часъ напоминаетъ «обманутой душе» — «и вечность, и надежду». Кладбищенскій ветеръ не охолодитъ его сердца: «что въ немъ живетъ, то въ немъ глубоко». «Я чувствую, судьба не умертвитъ во мне возросшій деятельный геній», говоритъ поэтъ. Онъ — изъ техъ.

Кто въ грудь вместить желалъ бы всю природу
Кто силится купить страданіемъ своимъ
И гордою победой надъ земнымъ
Божественной души безбрежную свободу.

(«Унылый колокола звонъ», 1831.)

Душа Лермонтова несется ввысь; хочется и физически оторваться отъ земли. Оттого онъ такъ и любитъ синія горы Кавказа, «престолы природы». Какъ ибсеновскій Брандъ уходитъ въ горы, чтобы тамъ, въ чистомъ храме природы, молиться Богу, такъ и Лермонтовъ говоритъ, обращаясь къ горамъ Кавказа: «Кто разъ лишь на вашихъ вершинахъ Творцу помолился, тотъ жизнь презираетъ, хотя въ то мгновенье гордился онъ ею!» («Синія горы Кавказа, приветствую васъ!» 1830). Лермонтова манитъ къ себе одинокій деревянный крестъ, поставленный на высокой кавказской скале, куда «долететь лишь степному орлу»: «О, если-бъ взойти удалось мне туда, какъ я бы молился и плакалъ тогда... И после я сбросилъ бы цепь бытія и съ бурею братомъ назвался бы я» («Крестъ на скале», 1830).

Целая гамма небесныхъ чувствъ звучитъ и искрится въ душе поэта въ часы возвышенныхъ мечтаній. Въ одну изъ такихъ светлыхъ и вдохновенныхъ минутъ, когда «была ему звездная книга ясна», Лермонтова посетило дивное поэтическое виденіе: онъ узрелъ ангела, который съ тихой, святой песнью летелъ по небу полуночи и въ объятіяхъ несъ душу младую «для міра печали и слезъ» («Ангелъ», 1831). Въ подобныя мгновенія Лермонтову, действительно, былъ внятенъ «горній ангеловъ полетъ», и онъ чувствовалъ почти физическую близость къ міру ангеловъ. Вотъ они реютъ вокругъ него, и онъ осязаетъ на своемъ лице прохладу, навеваемую ихъ крыльями. Еврейка въ задуманномъ, но не осуществленномъ сюжете «Демона» поетъ отцу «про старину и про близость ангела — какъ прежде». Некогда люди жили въ близкомъ единеніи съ міромъ ангеловъ: къ нимъ слетались ангелы, на земле былъ рай («На жизнь надеяться страшась», 1830). Самыя встречи съ ангеломъ смерти прежде людямъ «казались сладостный уделъ». Восточное сказаніе хранитъ преданіе о томъ, какъ ангелъ смерти оживилъ трупъ девы своею ангельской душой. Но возлюбленный Ады, Зораимъ, не оценилъ счастья быть любимымъ ангелоподобной девой: онъ увлекся земной славой; ему «былъ милей девичьей ласки — путь кровавый». Зораимъ умираетъ отъ ранъ, полученныхъ въ сраженіи. Ангелъ смерти покидаетъ тело девы и возносится въ свою отчизну на небеса: «тамъ все, что онъ любилъ земнова, онъ встретитъ и полюбитъ снова!» Опытъ непосредственнаго сліянія съ земными существами научилъ ангела съ холоднымъ презреніемъ относиться къ земле.

За гибель друга въ немъ осталось
Желанье міру мстить всему,
И ненависть къ другимъ, казалось,
Была любовію къ нему.
Все тотъ же онъ, — и безконечность,
Какъ мысль, онъ можетъ пролетать,
И можетъ взоромъ измерять
Лета, века и даже вечность.
Но Ангелъ Смерти молодой
Простился съ прежней добротой, —
Людей узналъ онъ: состраданья
Они не могутъ заслужить,
Не награжденье — наказанье
Последній мигъ ихъ долженъ быть!
Они коварны и жестоки,
Ихъ добродетели — пороки,
И жизнь имъ въ тягость съ юныхъ летъ...

Съ техъ поръ люди такъ и боятся грозной встречи съ ангеломъ смерти («Ангелъ Смерти», 1831).

Теперь земля и небо противостоятъ другъ другу, какъ две враждебныя стихіи. Душе, которая слышала ангельскія песни, уже скучны песни земли; она томится здесь, какъ въ оковахъ. Земная жизнь съ ея надеждами и мечтами — «не что иное, какъ тетрадь съ давно известными стихами» («Sentenz», 1830). Передъ смертью человекъ убедится, что золотая чаша жизни — пуста, что «въ ней напитокъ былъ — мечта» («Чаша жизни», 1831). Однажды, въ кошмарномъ сне поэтъ виделъ, будто онъ умеръ, но «светозарный Ангелъ» вторично послалъ его на землю, чтобы онъ выстрадалъ себе прощенье; онъ снова пережилъ «земныя муки» и еще больнее созналъ ничтожество человека («Ночь I», 1830; ср. также «Смерть», 1830). Человекъ — «земной червь»; надъ землей, этимъ «гнездомъ разврата, безумства и печали», владычествуетъ «гигантъ воесильный» — смерть. Ея образъ въ виде «скелета неизмеримаго», заслонившаго самыя звезды, вноситъ мучительную отраву въ ночныя сновиденія поэта. «Только Богъ лишь веченъ». Человеку лучше было бы не родиться. Ропотъ на самого Творца готовъ вырваться изъ груди страдальца («Ночь II», 1830)2. Поэту страшно оглянуться назадъ, на жизнь «вековъ протекшихъ»,

Чтобъ бытія земного звуки
Не замешались въ песнь мою,
Чтобъ лучшей жизни на краю
Не вспомнилъ я людей и муки,
Чтобъ я не вспомнилъ этотъ світъ,
Где носитъ все печать проклятья,
Где полны ядомъ все объятья,
Где счастья безъ обмана нетъ («1831 г. января...».)

Въ пятнадцать летъ поэтъ чувствуетъ себя уже измученнымъ старикомъ; онъ живетъ «какъ камень межъ камней», «пламень неземной» гаснетъ въ груди, замираетъ «звукъ сердечныхъ словъ». Отсюда — итогъ.

Теперь я вижу: пышный светъ
Не для людей былъ сотворенъ,
Мы сгибнемъ, нашъ сотрется следъ.
Таковъ нашъ рокъ, таковъ законъ.
Нашъ духъ вселенной вихрь умчитъ

Къ безбрежнымъ, мрачнымъ сторонамъ,
Нашъ прахъ лишь землю умягчитъ
Другимъ, чистейшимъ существамъ.

Эти существа будутъ свободны отъ греховъ земли. «Станутъ течь ихъ дни невинные, какъ дни детей». «Къ нимъ станутъ (какъ всегда могли) слетаться ангелы». А люди, окованные «надъ бездной тьмы», будутъ съ завистью и тоской смотреть на «этотъ рай земли». «Вотъ казнь за целые века злодействъ, кипевшихъ подъ луной!» поучительно восклицаетъ поэтъ («На жизнь надеяться страшась», 1830). Наивная, но трогательная утопія!

Антитеза неба и земли доведена до ея крайнихъ пределовъ. Въ основе этой антитезы лежитъ принципъ дуализма, ученіе о двухъ полярныхъ началахъ: небе и земле, душе и теле. Душа человека — небеснаго, божественнаго происхожденія, тело — земной прахъ. Этотъ дуалистическій принципъ исповедуетъ традиціонная религія; на немъ базируетъ мистика, составлявшая у насъ въ тридцатыхъ годахъ XIX века особое и весьма заметное теченіе; на немъ, наконецъ, основанъ и всякій идеализмъ, въ частности те системы идеалистической философіи, которыя господствовали у насъ въ 20—30-хъ годахъ. Поколеніе, къ которому принадлежали Белинскій и Герценъ, исторически было поставлено въ необходимость перестрадать мучительный дуализмъ, принижавшій землю и плоть, преодолеть его, чтобы выйти затемъ на путь светлаго монизма или, по крайней мере, реабилитаціи земли, «реабилитаціи плоти», какъ выражался вследъ за С.-Симономъ Герценъ, убежденный и последовательный проповедникъ религіи жизни, религіи солнца.

Лермонтовъ, насколько намъ до сихъ поръ известно, не занимался ни философіей, ни мистикой. Но и онъ стремится постигнуть религіозный смыслъ жизни. Его интуитивная философія своимъ исходнымъ пунктомъ имела традиціонную идею дуализма. Страстно переживаемый личный опытъ и некоторыя литературныя вліянія только обостряли этотъ дуализмъ. И Лермонтовъ, казалось, принесъ землю на закланіе небу. Небомъ онъ меритъ землю, ангелами — людей. Специфическая психологія земли и людей ему еще неведома. Отсюда — письмо контрастами: или рай или адъ, или божественное небо или грешная земля. Отсюда — неизбежная дисгармонія отъ сознанія, что человеку недоступно небо, что звезды и небо — звезды и небо, а онъ человекъ.

Если бы въ своихъ отношеніяхъ къ земле Лермонтовъ отличался неумолимой последовательностью, если бы небесное абсолютно пересиливало въ немъ земное, — ему не оставалось бы ничего другого, какъ отвернуться отъ земли, погрузиться въ созерцаніе гармоніи небесъ и ловить въ своей душе отголоски святой песни, звукъ которой «въ душе молодой остался безъ словъ, но живой». Стихотвореніе «Ангелъ» следовало бы признать самымъ полнымъ выраженіемъ его поэтическаго міроощущенія. Такъ иногда и истолковываютъ смыслъ лермонтовской поэзіи не только въ первый періодъ, о которомъ мы пока говоримъ, но и вообще. Мотивъ «Ангела» кажется доминирующимъ и получаетъ даже мистическое истолкованіе. «Вся поэзія Лермонтова», говоритъ Д. С. Мережковскій (32), «воспоминаніе объ этой песне, услышанной въ прошлой вечности». Лермонтовъ — «не совсемъ человекъ»; онъ принадлежитъ къ темъ редкимъ душамъ, «для которыхъ поднялся уголъ страшной завесы, скрывающей тайну премірную» (29). «Въ христіанстве — движеніе отъ «сего міра» къ тому, отсюда туда; у Лермонтова обратное движеніе оттуда сюда» (37). Вся брошюра Д. С. Мережковскаго «Поэтъ сверхчеловечества» (С.-Пб., 1909) представляетъ развитіе этой мистической идеи. Намъ кажется, что факты не позволяютъ приписывать Лермонтову мистическое міровоззреніе въ томъ виде, какъ это делаетъ г. Мережковскій. Чтобы оправдать свою точку зренія, ему то и дело приходится давать искусственное толкованіе словамъ Лермонтова и игнорировать его живую, человеческую психологію (напр., на стран. 29—30, 34, 61—62, 66, 72)3.

Поэтъ, воспитанный въ преданіяхъ православнаго христіанства, съ детства жилъ образами религіи. Ангелы, уносящіе души людей по ихъ смерти, хорошо известны и по народнымъ духовнымъ стихамъ и не разъ изображались поэтами самыхъ различныхъ религіозныхъ воззреній 4. Лермонтовъ чаще всего и говоритъ именно объ «ангелахъ смерти». Ангелъ рожденія остается у него единичнымъ образомъ, какъ известнаго рода дополненіе къ ангелу смерти; вопреки своему обыкновенію, онъ ни разу затемъ не вернулся къ нему 5. Въ общей поэтической концепціи религіозныхъ представленій Лермонтова о Боге, ангелахъ и людяхъ «Ангелъ» — что бы ни лежало въ его основе (талмудическая ли легенда или платоновская идея), — есть прежде всего красивый художественный символъ той двойственности, какая, съ точки зренія дуализма, присуща человеческой природе. Лермонтовъ имелъ счастье вызывать въ своемъ воображеніи вдохновенныя виденія, подобныя «Ангелу», выражая въ нихъ свое томленіе по небесному.

Но въ звездномъ идеализме Лермонтова, проникнутомъ идеей дуализма, проявилась лишь одна ипостасъ молодого поэта. По основнымъ свойствамъ своей психики онъ вовсе не былъ натурой созерцательной. Въ его внутренней жизни была другая сторона, где выявлялась его вторая ипостасъ, более характерная для его психологіи. Лермонтову-звездопоклоннику, стремившемуся одержать «гордую победу надъ земнымъ», приходилось бороться съ самимъ собой. Природа брала свое.

________

То, что составляетъ содержаніе идейныхъ исканій Белинскаго и Герцена, Лермонтовъ переживаетъ непосредственно, какъ поэтъ, и отражаетъ въ своемъ творчестве. Земля, которую, повидимому, онъ безпощадно осудилъ, влекла его къ себе всеми своими соблазнами и оспаривала въ немъ небо; ея песни далеко не всегда были скучны поэту, если только онъ не насиловалъ своей природы и свободно выражалъ свое «я». Солнце разгоняетъ ночные призраки, какъ кошмарные (гигантъ-смерть), такъ и светлые. Жизнь вступаетъ въ свои права, и поэтъ сознаетъ себя более земнымъ, чемъ небеснымъ; место фантазіи заступаютъ другія душевныя силы: сердце, воля, умъ; грезы заменяются реальнымъ міроощущеніемъ.

Существеннейшею чертой въ психологіи Лермонтова является неудержимая «жажда бытія», выражающаяся въ порывахъ упорной воли и бурнаго сердца. У Лермонтова страстный и волевой темпераментъ. Активность преобладаетъ въ немъ надъ созерцательностью. Воля и сердце требуютъ исхода въ свободе, страсти и любви. Ему нужны люди, которыхъ онъ могъ бы любить и ненавидеть; нужна и грешная земля, какъ арена для проявленія воли. Не разъ мы слышимъ отъ самого поэта совершенно искреннія признанія, что эмпирическая земля съ ея реальными благами и чарами ему дороже, чемъ гипотетическое небо.

Эта сторона лермонтовской психологіи ярко отпечатлелась и въ лирике и въ другихъ его произведеніяхъ 1828—1832 гг.

Поэтъ сознаетъ въ себе «душу пылкую» («Къ друзьямъ», 1829), «деятельную и пылкую душу» («Къ другу», 1829), «бурную пылающую душу» («Последній сынъ вольности», 1830). «Источникъ страсти есть во мне великій и чудесный», говоритъ Лермонтовъ въ прекрасномъ стихотвореніи «Потокъ» (1831). Душа — потокъ съ пескомъ серебрянымъ на дне; «поверхность — ликъ небесный». «Но безпрестанно быстрый токъ воротитъ и крутитъ песокъ, и небо надъ водами одето облаками». Въ одномъ человеке теченіе потока — слабо, въ другомъ — бурно. Первый счастливъ. Лермонтову же чуждо такое счастье.

Но такой
Я праздный отдалъ бы покой

За несколько мгновеній

Блаженства иль мученій.
Пускай же мчится мой потокъ

Неистовый и бурный,
Пускай отъ берега цветокъ

Отмоетъ онъ лазурный,
И увлечетъ съ собою въ путь,

И съ нимъ погибнетъ где-нибудь

Вдвоемъ, забытъ вселенной,
Въ пустыне отдаленной.

Лермонтову прежде всего нуженъ просторъ для «воли-волюшки», «действіе», борьба, свобода. Жизнь — «скучна, когда боренья нетъ».

Мне нужно действовать, я каждый день
Безсмертнымъ сделать бы желалъ, какъ тень
Великаго героя, и понять
Я не могу, что значитъ отдыхать.
Всегда кипитъ и зреетъ что-нибудь
Въ моемъ уме. Желанье и тоска
Тревожатъ безпрестанно эту грудь.
Но что жъ? Мне жизнь все какъ-то коротка,
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то! Жажда бытія
Во мне сильней страданій роковыхъ,
Хотя я презираю жизнь другихъ.

(«1831 года, іюня 11 дня», строфы 22 и 23.)

Ему Богомъ дана «молодая жена — воля-волюшка, вольность милая, несравненная».

И вольность мне гнездо свила,
Какъ міръ необъятное! («Воля», 1831.)

Одинокій парусъ, белеющій «въ тумане моря голубомъ», — выразительный символъ Лермонтовской души.

Подъ нимъ струя светлей лазури,
Надъ нимъ лучъ солнца золотой...
А онъ, мятежный, проситъ бури,
Какъ будто въ буряхъ есть покой! («Парусъ», 1832.)

Этотъ образъ, озаренный уже золотымъ блескомъ солнца, не менее характеренъ для юноши Лермонтова, чемъ образъ Ангела. Еще съ детства полюбилъ онъ бури Кавказа, «те пустынныя, громкія бури, которымъ пещеры, какъ стражи ночей, отвечаютъ» («Синія горы Кавказа, приветствую васъ!» 1830). «Отъ раннихъ летъ кипитъ въ моей крови твой жаръ и бурь твоихъ порывъ мятежный», говоритъ Лермонтовъ въ посвященіи къ «Аулу Бастунджи» (1831), обращаясь къ Кавказу, «суровому царю земли»: «На севере, въ стране тебе чужой, я сердцемъ твой, всегда и всюду твой!» Именно на вершинахъ величаваго Кавказа поэтъ не ощущалъ разлада между мятежнымъ сердцемъ и смелой мечтой. Когда раскаты грома разносились по горамъ, онъ внималъ «ихъ звуки роковые» и «въ край надзвездный пылкою душой леталъ на колеснице громовой». Въ глубине его души «недоступныя уму живутъ воспоминанья о далекой святой земле. Ни светъ, ни шумъ земной ихъ не убьетъ».

Вольнолюбивый поэтъ болезненно ощущаетъ недостатокъ воздуха и воли какъ на земле вообще, такъ особенно у себя на родине. Онъ сочувственно следитъ за ходомъ политическихъ событій во Франціи 1830 года. Онъ сетуетъ, что на родине «турка» мощь сильныхъ натуръ «давится безвременной тоской»; «тамъ стонетъ человекъ отъ рабства и цепей» («Жалоба турка», 1829). «Поверь, ничтожество есть благо въ здешнемъ свете!...» жалуется поэтъ въ «Монологе» (1829).

Къ чему глубокія познанья, жажда славы,
Талантъ и пылкая любовь свободы,
Когда мы ихъ употребить не можемъ?
Мы, дети севера, какъ здешнія растенья,
Цветемъ недолго, быстро увядаемъ...
Какъ солнце зимнее на серомъ небосклоне,
Такъ пасмурна жизнь наша, такъ недолго
Ея однообразное теченье...
И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскуетъ...

Темъ не менее, наперекоръ всему, поэтъ любитъ жизнь, любитъ «обольщенья света».

«Я жить хочу!» восклицаетъ онъ въ стихотвореніи 1832 г. Онъ даже ищетъ печали и мукъ, какъ ранее искалъ «изменъ и новыхъ чувствованій» («Элегія», 1829).

Что безъ страданій жизнь поэта
И что безъ бури океанъ?
Онъ хочетъ жить ценою муки,
Ценой томительныхъ заботъ;
Онъ покупаетъ неба звуки, —
Онъ даромъ славы не беретъ.

Такъ сильна въ Лермонтове «жажда бытія». И временами авторъ «Ангела» не решается променять землю на небо.

Въ «Молитве» 1829 г. мятежный юноша проситъ Всесильнаго не карать его за то, что онъ любитъ «мракъ земли могильный съ ея страстями», что редко въ душу входитъ живыхъ речей Его струя, за то, что часто не Богу молится онъ «звукомъ грешныхъ песенъ», и умъ «въ заблужденьи» бродитъ далеко отъ Него. Здесь мы слышимъ еще покаянный тонъ. Но замечательно, что тутъ же поэтъ даетъ своему богоотступничеству такое объясненіе, которое служитъ вместе съ темъ и оправданіемъ. Чтобы вполне обратиться къ Богу, ему пришлось бы подавить въ себе «лаву вдохновенія» и «дикія волненья» души, погасить «сей чудный пламень — всесожигающій костеръ», обратить «сердце въ камень», остановить «голодный взоръ», т.-е. духовно оскопить себя. И стихотвореніе заканчивается характерными словами:

Отъ страшной жажды песнопенья
Пускай, Творецъ, освобожусь, —
Тогда на тесный путь спасенья
Къ тебе я снова обращусь.

Жажда песнопенья то же, что жажда бытія. Одно немыслимо безъ другого, — такъ думаетъ молодой Лермонтов. Въ земномъ онъ ищетъ удовлетворенья для сердца и воли, въ земномъ онъ черпаетъ и вдохновенье.

Взлелеянный на лоне вдохновенья,
Съ деятельной и пылкою душой,
Я не плененъ небесной красотой,
Но я ищу земного упоенья, — признается поэтъ другу въ томъ же 1829 г. («Къ другу»). Онъ знаетъ, что толпа людей, будучи «игралищемъ и рока, и страстей», стремится «къ одной святой, неизъяснимой цели».

И я къ высокому, въ порыве думъ живыхъ,
И я душой летелъ во дни былые,
Но мне милей страданія земныя —
Я къ нимъ привыкъ и не оставлю ихъ!...

Эти страданія юнаго сердца больше всего вызывались чувствомъ любви, въ которомъ по преимуществу сосредоточивалась его эмоціональная жизнь. Актъ любви всегда сообщаетъ особенную интенсивность функціямъ организма, напрягаетъ и расширяетъ бытіе, пріобщая человека къ міру другихъ людей; любовь — лучшій цветъ жизни, ея высшая краса; любовь — сладкая отрава, источникъ счастія и мукъ. И поэтъ не хочетъ разстаться съ нею даже по смерти; какъ бы вторя мотивамъ народной песни, онъ готовъ перенести свою земную любовь въ загробную жизнь. Но не такъ, какъ благочестивый и мечтательный авторъ «Теона и Эсхина». Въ стихотвореяіи «Земля и небо» (1831) Лермонтовъ разсуждаетъ:

Какъ землю намъ больше небесъ не любить?
Намъ небесное счастье темно,
Хоть счастье земное и меньше въ сто разъ,
Но мы знаемъ, какое оно.

.......................................

Страшна въ настоящемъ бываетъ душе
Грядущаго темная даль, —

Мы блаженство желали бъ вкусить въ небесахъ,
Но съ міромъ разстаться намъ жаль.

Что во власти y насъ, то пріятнее намъ;
Хоть мы ищемъ другого порой,

Но въ часъ разставанья мы видимъ ясней,
Какъ оно породнилось съ душой.

Если бы «въ раю, на третьемъ небе» поэтъ встретилъ образъ «девы небесной», то, конечно, ея небесная красота пленила бы его душу. «И я бъ въ тотъ мигъ (не утаю) забылъ о радости земной». Но —

Не для земли ты создана,
И я могу-ль тебя любить?
Другая женщина должна
Надежды юноши манить.
Ты превосходней, чемъ она,
Но такъ мила не можешь быть!

(«Къ деве небесной», 1831.)

«Есть рай небесный — звезды говорятъ», припоминаетъ поэтъ-звездопоклонникъ по случаю смерти своего отца («Я виделъ тень блаженства», 1831). Ho тотчасъ же y него рождается скептическій вопросъ: «Но где же? вотъ вопросъ, и въ немъ-то ядъ. Онъ сделалъ то, что въ женскомъ сердце я хотелъ сыскать отраду бытія».

Ты говоришь: есть жизнь другая,
И смело веришь ей... но я?... еще разъ спрашиваетъ себя поэтъ въ стихотвореніи 1832 г. («Слова разлуки повторяя»). «Где бы ни былъ этотъ міръ святой», для Лермонтова довольно одной жизни и именно земной.

Меня раздавитъ эта вечность,
Мне страшно здесь не отдохнуть.

Лермонтовъ не ждетъ отъ небесъ чуда: для него взглядъ любимой девушки «дороже будетъ до конца небесныхъ всехъ наградъ» («Вечеръ», 1831). Пусть тутъ же онъ называетъ себя «ничтожнымъ глупцомъ», но преодолеть себя онъ не можетъ. Когда онъ станетъ «безжизненнымъ, холоднымъ мертвецомъ», и духъ его «утонетъ въ бездне безконечной», — «въ сердце опустеломъ» все же сохранится «мысль о ней», которую онъ любилъ «такъ иламенно и такъ чистосердечно» («Смерть», 1830).

Люблю мученія земли
И этотъ образъ... Онъ за мною
Въ могилу силится бежать,

Туда, где обещалъ мне дать
Ты (Творецъ) место къ вечному покою.
Но чувствую, — покоя нетъ
И тамъ, и тамъ его не будетъ.

(«1830. Мая 16 числа».)

Въ посвященіи къ «Ангелу Смерти» (1831) поэтъ выражаетъ надежду, что предсмертный поцелуй любимой девушки будетъ «залогомъ близкаго свиданья въ стране любви, въ стране другой». Конечно, странно было бы въ этихъ и подобныхъ стихотвореніяхъ искать определенныхъ представленій Лермонтова о загробномъ міре и вообще выдержаннаго религіознаго міросозерцанія6. Какъ въ его ночныхъ грезахъ, не исключая знаменитаго «Ангела», такъ и здесь — передъ нами больше поэтическіе образы и настроенія, чемъ идеи и взгляды.

Разделяя обычныя христіанскія воззренія, онъ постоянно переходитъ отъ веры къ сомненію и наоборотъ; здесь — тревожная смена чувствъ, яркія искры, отлетающія отъ кремня — сердца, при столкновеніи съ полярными стихіями земли и неба. Юноше, если онъ не позируетъ и не грезитъ, земля и земная любовь все же — дороже рая. Въ стихотвореніяхъ 1829—1830 гг. Лермонтовъ не разъ представляетъ себя мертвецомъ, въ груди котораго попрежнему пылаетъ страстная любовь («Письмо», 1829 г., «Когда последнее мгновенье», 1830 г.,«Настанетъ день», 1830 г. Ср. также стихотвореніе 1831 г.; «Послушай: быть можетъ, когда мы покинемъ»). Какъ девушка, насильно заключенная въ обитель, плачетъ и тоскуетъ, такъ и сердце поэта бьется однимъ чувствомъ — чувствомъ любви къ дееве.

Смерть и безсмертье,
Жизнь и погибель

И деве, и сердцу — ничто:
У сердца
И девы

Одно лишь страданье, одинъ лишь предметъ —
Ему счастья надо, ей надобенъ светъ. («Песня», 1831.)

Замечательно, что самое кладбище способно внушать поэту все те же думы о жизни, а не о смерти. «Тамъ крестъ къ кресту челомъ нагнулся, будто любитъ, будто сонъ земныхъ страстей узналъ въ семъ месте онъ... Вкругъ тихо, сладко все, какъ мысль о ней!» («Кладбище», 1830.) «Премудрой мыслію» поэтъ вникалъ «въ песни ада, въ песни рая», и все же на земле изъ устъ прекрасной женщины ему удавалось слышать такіе «обольстительные звуки», какихъ нигде онъ не слыхалъ. («Бартеневой», 1830.) Есть и на земле «сладкіе звуки», которые заставляютъ поэта забывать «вечность, небо, землю, самого себя».

И въ душе они опять рождаютъ
Сны веселыхъ летъ,

И въ одежду жизни одеваютъ
Все, чего ужъ нетъ.

Принимаютъ образъ эти звуки,
Образъ милый мне;

Мнится, слышу тихій плачъ разлуки,
И душа въ огне...

И опять безумно упиваюсь
Ядомъ прежнихъ дней,

И опять я въ мысляхъ полагаюсь
На слова людей. «Звуки», 1830.)

(Ср. «Звуки и взоръ» 1831.) Человеку знакома чудная песня небесъ, но она «мгновенна».

Немудрено:
Понятье о небесномъ намъ дано:

Ho слишкомъ для земли насъ создалъ Богъ,
Чтобъ кто-нибудь ее запомнить могъ.

(«Литвинка», 1830.)

Такъ выражалась y Лермонтова тяга къ земле, воля къ жизни. Тутъ — вторая ипостась его психической личности.

_________

Мотивы земли непрерывно раздаются въ длинномъ ряде лирическихъ стихотвореній Лермонтова и во множестве другихъ произведеній перваго періода, которыя, несмотря на ихъ эпическую или драматическую форму, остаются глубоко субъективными.

Показательны въ этомъ отношеніи уже сюжеты самыхъ раннихъ произведеній Лермонтова. Полное собраніе его сочиненій начинается простымъ и правдивымъ описаніемъ осени («Осень», 1828), насмешкой надъ Эротомъ («Заблужденіе Купидона», 1828), грустными мечтами о «последней любви», о «ржавомъ предковъ мече съ задумчивой цевницей» («Цевница», 1828). размышленіями о творческомъ акте, когда поэтъ изливаетъ свою душу, звукомъ громкой лиры чаруя светъ, «и въ тишине поетъ, забывшись въ райскомъ сне, васъ, васъ, души его кумиры» («Поэтъ», 1828). Кумиры эти для отрока и юноши — или девы или вольные люди. Большая часть произведеній Лермонтова перваго періода — гимнъ страсти, свободе, молодости и жизни. Пусть въ посвященіи къ I очерку «Демона» (1829 г.) онъ уверяетъ, что его жизнь скучна, «какъ скученъ день осенній», — молодая энергія неудержимо прорывается сквозь все осенніе тона, и стихъ Лермонтова сверкаетъ жемчужной пеной сильной и красивой юности. Его творческую фантазію на первыхъ же порахъ населяютъ «байроническіе» образы черкесовъ, корсаровъ, преступниковъ, «кавказскихъ пленниковъ», героевъ «Джуліо» (1830), «Литвинки» (1830), «Исповеди» (1830), «Каллы» (1831), «Аула Бастунджи», «Измаила-Бея» (1832), повести «Вадимъ» (1831—32), драмъ «Испанцы» (1830), «Menschen und Leidenschaften» (1830) и «Странный человекъ» (1831), разнообразныхъ «сыновъ вольности», включая сюда и новгородскаго Вадима и французскаго императора Наполеона. Для насъ безразлично, откуда зашли къ нему эти образы, отъ Пушкина, отъ Байрона или еще откуда-нибудь. Онъ сжился съ ними; они стали его собственными созданіями. Поучительно въ этомъ отношеніи сравнить хотя бы его «Корсара» съ «Шильонскимъ узникомъ» Жуковскаго и «Братьями разбойниками» Пушкина, т.-е. съ произведеніями, которыя послужили для Лермонтова прототипомъ. Въ поэмахъ Жуковскаго и отчасти Пушкина мы слышимъ лишь о смерти и страданіяхъ; герой Жуковскаго даже примиряется и свыкается съ тюрьмой. А Лермонтовъ придалъ своему герою буйную отвагу и наполнилъ поэму приключеніями и подвигами. Молодой поэтъ грезитъ о войне («Война», 1829), о морскихъ или, по крайней мере, волжскихъ буряхъ («Морякъ», 1832), о гордыхъ детяхъ рока, которыя смело бросаютъ вызовъ не только людямъ, но и небу. Каждый изъ нихъ любитъ разсказывать загадочную повесть своей души, любитъ «исповедь», подчеркивая всякій разъ, что это — именно исповедь, а не раскаяніе. Даже дева, посвятившая свою жизнь «пылкой страсти вожделенью», пришла къ «попу» затемъ, чтобъ «исповедать грехъ сердечной», а не каяться.

Не хочу я предъ Небеснымъ
О спасеньи слезы лить
Иль спокойствіемъ чудеснымъ
Душу грешную омыть.
Я спешу передъ тобою
Исповедать жизнь мою,
Чтобъ не умертвить съ собою
Все, что въ жизни я люблю!

(«Покаяніе», 1829.)

Темъ большую непреклонность проявляютъ «байроническіе» герои, въ своихъ «исповедяхъ» повторяя одинъ другого. Обычно въ темнице, въ монастыре или другой какой-нибудь неволе герой томится по свободе, по «воле-волюшке», и выше этого земного счастья не знаетъ ничего. Вотъ, въ монастырской тюрьме сидитъ «отшельникъ молодой, испанецъ родомъ и душой». Его могила не страшитъ: «тамъ, говорятъ, страданье спитъ въ холодной вечной тишине», но онъ молодъ, любитъ жизнь, и ему жаль разстаться съ нею. «Пусть монастырскій вашъ законъ рукою неба утвержденъ», говоритъ онъ седому старцу, «но въ этомъ сердце есть другой, ему не менее святой... Ты позабылъ, что седина межъ этихъ кудрей не видна, что пламень въ сердце молодомъ не остудишь мольбой, постомъ». Законъ сердца для отшельника выше всего; его бурное сердце внимаетъ «голосу любви». Ея «небесный ликъ» — дороже земли и рая.

Я о спасеньи не молюсь,
Небесъ и ада не боюсь.
Пусть вечно мучусь: не беда!
Ведь съ ней не встречусь никогда!

................................
И если бъ рай передо мной
Открытъ былъ властью неземной,
Клянусь, я прежде, чемъ вступилъ,
У вратъ священныхъ бы спросилъ,
Найду-ли тамъ, среди святыхъ,
Погибшій рай надеждъ моихъ?
................................
Что безъ нея земля и рай?
Пустыя, звонкія слова,
Блестящій храмъ безъ божества.
................................
О, старецъ! что такое рай?

И юноша не открылъ старцу своей дорогой и гибельной тайны — любви къ прекрасной монахине («Исповедь», 1830). Та же ситуація и те же кощунственныя речи почти съ буквальной точностью повторятся потомъ — въ «Боярине Орше» (1835-6) и въ «Любви мертвеца» (1840).

Приготовляясь къ подвигу мести за родину, кн. Мстиславъ после трехнощной молитвы такъ характеризуетъ свое отношеніе къ небу и земле:

На звезды устремлялъ я часто взоръ
И на луну, небесъ ночныхъ уборъ,
Но чувствовалъ, что не для нихъ родился:
И небо не любилъ, хотя дивился
Пространству безъ начала и конца,
Завидуя судьбе сего Творца 7.
Но, потерявъ отчизну и свободу,
Я вдругъ нашелъ себя; въ себе одномъ
Нашелъ спасенье целому народу,
И утонулъ деятельнымъ умомъ
Въ единой мысли, можетъ быть, напрасной
И безполезной для страны родной,
Но, какъ надежда, чистой и прекрасной,
Какъ вольность, сильной и святой!..
   («Отрывокъ» 1830: «Три ночи я провелъ безъ сна».)

Передъ нами — боевой, протестующій романтизмъ, не пріемлющій божественной нирваны небесъ. Земные мотивы этого романтизма можно назвать органическими мотивами лермонтовской поэзіи, потому что за ними стоитъ не только психологія поэта, но, если хотите, и его физіологія.

_________

Земля и небо въ психологіи и творчестве Лермонтова находились въ такомъ соотношеніи, что внутренняя борьба была неизбежна. Антитеза земли и неба превращалась для него въ драматическую коллизію, порождала тяжелую рефлексію, которая требовала примиряющаго исхода въ какомъ-нибудь синтезе. Жизнь мучительна, когда разладилась «музыка сердца».

Со стороны людямъ кажется, что его разумъ — боленъ, ослепленъ «желаньемъ вздорнымъ». Но самъ онъ, глубоко погрузившись въ свое сердце, нашелъ, что его умъ «не по пустякамъ къ чему-то тайному стремился»,

Къ тому, чего даны въ залогъ
Съ толпою звездъ ночные своды,
Къ тому, что обещалъ намъ Богъ,

И что-бъ уразуметь я могъ
Черезъ мышленія и годы.

Но беда въ томъ, что отъ колыбели его «грызетъ» пылкій и суровый нравъ(«Н. Ф. И....вой», 1830). Беда въ томъ, что въ немъ сильна «съ небомъ гордая вражда».

Въ длинномъ стихотвореніи «1831 г. іюня 11 дня» поэтъ делаетъ интересную попытку разобраться въ своемъ запутанномъ душевномъ состояніи. Кто онъ? что онъ? каковы его отношенія къ земному и небесному? Его душа съ детскихъ летъ «чудеснаго искала». Часто силой мысли «въ краткій часъ» онъ «жилъ века и жизнію иной, и о земле позабывалъ». Фантазія создавала образы, которые «не походили на существъ земныхъ», въ которыхъ все было «адъ иль небо». Любуясь величавой «пустыней» или вершинами дикихъ горъ въ часы ночи, онъ постигаетъ «гармонію вселенной»; въ его уме рождается «мысль о вечности». «Кто близъ небесъ, тотъ не сраженъ земнымъ». Но земное властно чаруетъ его: известность, слава8, любовь; хочется жить и действовать. «Я вижу, что любить какъ я — порокъ, и вижу... я слабей любить не могъ», говоритъ поэтъ: «...Я не могу любовь определить, но это страсть сильнейшая! Любить — необходимость мне, и я любилъ всемъ напряженіемъ душевныхъ силъ». Много горя приготовила ему жизнь, но «гордая душа» все вынесетъ: «судьба ея такъ скоро не убьетъ, а лишь взбунтуетъ». «Съ такой душой ты богъ или злодей!» восклицаетъ авторъ.

Лишь въ человеке встретиться могло
Священное съ порочнымъ. Все его
Мученья происходятъ оттого.

Такого состоянія не знаютъ ни ангелъ, ни демонъ: «въ одномъ все чисто, а въ другомъ все зло». Человекъ же обреченъ на «сумерки души»; въ его душе часто царитъ «межъ радостью и горемъ полусветъ»; «жизнь ненавистна, но и смерть страшна»9. Трудно, заканчиваетъ поэтъ, перенесть на бумагу картину своего душевнаго состоянія: «мысль сильна, когда размеромъ словъ не стеснена, когда свободна какъ игра детей, какъ арфы звукъ въ молчаніи ночей». Темъ не менее Лермонтовъ стремится объективировать эти «сумерки души» — порожденіе демона-искусителя.

Въ прекрасномъ міре — жертва тайныхъ мукъ,
Въ созвучіи вселенной — ложный звукъ,
Она (т.-е. душа человека) встречаетъ блескъ природы всей,
Какъ встретилъ бы улыбку палачей
Приговоренный къ казни ..............
.........................................
Есть демонъ — сокрушитель благъ земныхъ.
Онъ радость намъ даритъ на краткій мигъ,
Чтобы ударъ судьбы сразилъ скорей;
Врагъ истины, врагъ неба и людей,
Нашъ слабый духъ ожесточаетъ онъ,
Пока страданья не умчатъ, какъ сонъ,
Вее, что мы въ жизни ценимъ только разъ, —
Все, что ему еще завидно въ насъ. («Литвинка», 1830.)

Неслучайно у Лермонтова оказалось больше близости къ демону, чемъ къ ангеламъ. Среди людей онъ чувствуетъ себя одинокимъ, «какъ царь воздушной» («Одиночество», 1830). «Живу, какъ неба властелинъ, въ прекрасномъ міре, но одинъ!» («Стансы», 1831). Земля и небо равно далеки отъ него. И звуки монастырскаго колокола онъ полюбилъ за то, что «всегда одинъ, высокой башни мрачный властелинъ, онъ возвещаетъ міру все, но самъ, самъ чуждъ всему — земле и небесамъ!» («Кто въ утро зимнее», 1831). «Міръ земной мне тесенъ, къ Тебе-жъ проникнутья боюсь», говоритъ поэтъ Всесильному («Молитва», 1829). Въ кошмарномъ сне («Смерть», 1830) онъ понялъ роковую судьбу человека, обреченнаго на земныя муки. Ему чудится, что онъ умеръ, и грудь волнуетъ «последнее сомненье».

Я не могъ
Понять, какъ можно чувствовать блаженство
Иль горькія страданья далеко
Отъ той земли, где въ первый разъ я понялъ,
Что я живу, что жизнь моя безбрежна;
Где жадно я искалъ самопознанья,
Где столько я любилъ и потерялъ, —
Любилъ согласно съ этимъ бреннымъ теломъ,
Безъ коего любви не понималъ я.

Но вдругъ онъ «душой забылся» и былъ перенесенъ въ иной міръ, где не было «предметовъ земныхъ». И что же?

Все было мне такъ ясно и понятно,
И ни о чемъ себя не вопрошалъ я,
Какъ будто бы вернулся я туда,
Где долго жилъ, где все известно мне;
И лишь едва чувствительная тягость
Въ моемъ полете мне напоминала
Мое земное, краткое изгнанье.

Вотъ думы, изъ которыхъ психологически родился мотивъ «Ангела» (1831). Земля — изгнаніе; небо — родина. Неизвестная рука съ великимъ шумомъ развернула книгу, въ которой кровавыми словами былъ начертанъ «ужасный жребій» человека: «Безплотный духъ, иди и возвратись на землю!..» Онъ принужденъ былъ снова вернуться на землю, чтобы разделить страданія людей (ср. стихотвореніе 1830 г.: «Когда последнее мгновенье»). Увидевъ собственное тело, превращенное въ прахъ, поэтъ изрекъ «дикія проклятья» на отца и мать, на всехъ людей, возропталъ на Творца и «хотелъ изречь хулы на небо, хотелъ сказать»... Но голосъ его замеръ, и онъ проснулся.

Такъ постепенно все уменьшается и уменьшается разстояніе между поэтомъ и демономъ. Если Горбачъ-Вадимъ (1831-32) казался «демономъ, но не человекомъ», то и самъ поэтъ въ небольшомъ стихотвореніи 1830 г. съ полной определенностью говоритъ о себе:

Я не для ангеловъ и рая
Всесильнымъ Богомъ сотворенъ;
Но для чего живу, страдая, —
Про это больше знаетъ Онъ.

Какъ демонъ мой, я зла избранникъ,
Какъ демонъ, съ гордою душой
Я межъ людей безпечный странникъ,
Для міра и небесъ чужой.

Прочти, мою съ его судьбою
Воспоминаніемъ сравни
И верь безжалостной душою,
Что мы на свете съ нимъ одни.

Намъ остается только последовать совету автора, перечитать повесть объ его демоне и убедиться въ существованіи родства между поэтомъ и созданіемъ его фантазіи — демономъ.

Демоновъ знали и изображали многіе другіе поэты. У Лермонтова свой демонъ (сатира «Пиръ Асмодея», 1830, — не въ счетъ). Въ наиболее примитивной трактовке его демонъ не более, какъ «собранье золъ»; сидитъ онъ, унылый и мрачный, на недвижномъ троне где-то на земле, «межъ листьевъ желтыхъ, облетевшихъ», а не то носится «межъ дымныхъ облаковъ» («Мой демонъ», 1829). Въ стихотвореніи 1831 г. подъ темъ же заглавіемъ характеристика демона уже осложнена новыми чертами. Попрежнему «собранье золъ», демонъ, летаетъ «межъ темныхъ облаковъ», а на землю спускается лишь для того, чтобы творить зло и убивать веру въ жизнь. Демонъ — неизменный спутникъ поэта.

И гордый демонъ не отстанетъ,
Пока живу я, отъ меня,
И умъ мой озарять не станетъ
Лучомъ чудеснаго огня;
Покажетъ образъ совершенства
И вдругъ отниметъ навсегда,
И, давъ предчувствіе блаженства,
Не дастъ мне счастья никогда.

И, действительно, связь съ демономъ окажется для Лермонтова необыкновенно длительной и роковой. Въ теченіе ряда летъ поэтъ напрягаетъ свои творческія силы, чтобы разгадать своего демона и воплотить его въ художественномъ образе. Такимъ путемъ онъ надеялся приблизиться къ самопознанію и, следовательно, къ познанію міра. Образъ демона — точка соприкосновенія двухъ сферъ: неба и земли. Богъ и ангелы слишкомъ далеки отъ человека, слишкомъ совершенны и абстрактны, чтобы человеку возможно было сделать ихъ объектомъ своихъ наблюденій и творчества; они — предметъ веры и сладкихъ помысловъ въ часы тихой ночи. А демонъ — постоянно тутъ, съ человекомъ и въ человеке. Разве не демонъ — та, къ которой обращено следующее стихотвореніе 1830 г.:

Какъ духъ отчаянья и зла,
Мою ты душу обняла.
О, для чего тебе нельзя
Ее совсемъ взять у меня?
Моя душа — твой вечный храмъ,
Какъ божество, твой образъ тамъ:
Не отъ небесъ, лишь отъ него
Я жду спасенья своего.

Демонское начало живетъ во всехъ сильныхъ людяхъ; чувствуетъ его въ себе и Лермонтовъ. Демонъ, въ сущности, решаетъ ту же проблему о небе и земле, какая занимаетъ Лермонтова и его поколеніе. Можно ли ужиться съ небомъ? возможно ли счастье на земле?— вотъ о чемъ говоритъ намъ исторія демона. Опытъ демона поучителенъ и для людей. Безъ преувеличенія можно сказать, что исторія демона, надъ которой такъ долго работалъ Лермонтовъ, является въ значительной степени его собственной исповедью.

Первый очеркъ «Демона», относящійся еще къ 1829 г., сопровождается двумя посвященіями. Изъ нихъ мы узнаемъ, что сердце поэта еще бьется «высокимъ»; «въ душе горятъ, хотя безвестней, лучи небеснаго огня». Но жизнь скучна и пасмурна, какъ день осенній; сторона «светлыхъ вдохновеній» давно забыта поэтомъ.

Среди людей скучаю я,
Мне впечатленіе не ново...
И вотъ печальныя мечты,
Плоды душевной пустоты.

Демону (беремъ пока первые три очерка: 1829, 1830 и 1831 годовъ) и предстоитъ воплотить собою этотъ разрывъ поэта съ страной светлыхъ вдохновеній, печаль и пустоту его души. Психологія демона всецело определяется темъ, что онъ — между небомъ и землей. Онъ — «духъ изгнанья»; «блистающій Сіонъ» оставилъ онъ вместе съ «гордымъ сатаною». Хотя порой его тревожатъ «лучшихъ дней воспоминанья», духъ гордыни — нежеланіе быть рабомъ даже передъ престоломъ Всевышняго, — не умираетъ въ душе демона, названнаго однажды «молодымъ». «И слишкомъ гордъ я, чтобъ просить у Бога вашего прощенья», говоритъ онъ монахине. Отъ него, какъ и отъ мятежныхъ сыновъ земли, которыхъ изображалъ Лермонтовъ, можно услышать не покаяніе, а лишь исповедь. Онъ не изменитъ своей гордости и внутренней свободе, какъ бы ни были сильны его страданія: «Я полюбилъ мои мученья и не могу ихъ разлюбить». Демонъ Лермонтова носитъ постоянный эпитетъ «печальный»; «угрюмо жизнь его текла, какъ жизнь развалинъ»; всегда одинъ бродитъ онъ среди міровъ, не смешиваясь «съ толпою грозной злыхъ духовъ»; «боясь лучей, бежалъ онъ тьму»; онъ «душой измученною боленъ». Эти душевныя муки демона делаютъ его человечнымъ, приближаютъ его къ человеку. Онъ несетъ гибель людямъ, но делаетъ это не съ спокойной уверенностью сатаны: онъ отравленъ ядомъ рефлексіи и стоитъ по ту сторону добра и зла («не зная ни добра, ни зла»). Пусть въ моментъ своей роковой клятвы онъ обещалъ не знать любви и добра: это было въ минуту борьбы съ небомъ, но любовь доступна его сердцу. Сюжетъ, разработанный Лермонтовымъ въ первыхъ двухъ очеркахъ (третій только начатъ), всецело построенъ на идее возможнаго возрожденія демона черезъ любовь. Какъ самъ авторъ (ср. стихотворенія «Звуки», 1830 г., и«Звуки и взоръ», 1831), демонъ «нарушилъ клятвы роковыя», познавъ прелесть земныхъ звуковъ и любви. Если бы не вмешательство ангела, который снова вызвалъ въ демоне «мщенье, ненависть и злобу», — любовъ могла бы воскресить «духа изгнанья». «Любить онъ можетъ... можетъ... И въ самомъ деле любитъ онъ», — уверяетъ авторъ. Влюбленный демонъ удаляется «отъ силы адской» и начинаетъ творить добро людямъ (путнику освещаетъ дорогу, охраняетъ пришлеца). И когда это святое чувство было загублено въ немъ вспышкой злобы, вызванной ангеломъ, поэтъ простодушно замечаетъ:

Какъ жалко! онъ уже хотелъ
На путь спасенья возвратиться,
Забыть толпу недобрыхъ делъ,
Позволить сердцу оживиться,
Творцу природы, можетъ быть,
Внушилъ бы демонъ сожаленье,
И благодатное прощенье
Ему бъ случилось получить.

Понятно после этого, почему въ финальной сцене поэтъ далъ демону право «улыбкой горькой» упрекнуть «посла потеряннаго рая». Побежденный «искуситель-геній» внутренно торжествуетъ победу.

Въ родстве съ демономъ находится Азраилъ съ его неудачной любовью къ земной деве. Поэма о немъ относится къ 1831 г., когда писался третій очеркъ «Демона» и «Ангелъ». «Полуземной, полунебесный», «изгнанникъ, существо сильное и побежденное», не ангелъ и не демонъ, — Азраилъ наказанъ безсмертьемъ и любовью ко «всему мгновенному» . Въ его «надменномъ и полномъ огня» сердце вспыхнула земная любовъ. Какъ страстный любовникъ, ожидаетъ онъ свиданія съ девой и утешаетъ себя надеждой, что, когда онъ раскроетъ передъ ней свою душу, покажетъ ей «міръ и вечность», — она пойметъ его мечты, пойметъ, какъ великъ онъ и жалокъ, уронитъ надъ нимъ слезу и «смягчитъ Творца молитвой молодой». Какъ святыню, будетъ онъ беречь воспоминаніе объ этомъ мгновеніи и не откажется отъ этого счастья, хотя бы на него возсталъ «весь адъ». Дева, по желанію матери, предпочла выйти замужъ за «славнаго воина», шлемъ котораго «блеститъ какъ жаръ» и мечъ опаснее молніи. Хорошо, по крайней мере, то, что она попросила Азраила разсказать свою повесть, и мы узнали, какой образъ неземного существа грезился въ это время Лермонтову. «Когда еще ряды светилъ земли не знали межъ собой». Азраилъ уже существовалъ, «смотрелъ очами и душой, молился, действовалъ, любилъ». Онъ былъ наделенъ великой властью, «леталъ какъ мысль, куда хотелъ», но не былъ ангеломъ. Часто видалъ онъ ангеловъ, внималъ ихъ громкимъ песнямъ и завидовалъ ихъ безмятежному блаженству: «ихъ светлый умъ безвестной цели не искалъ, любовью грешной не страдалъ, не зналъ пристрастія къ вещамъ, — онъ весъ былъ отданъ небесамъ». Азраилъ же страстно искалъ,«чего, быть-можетъ, нетъ» — творенье, сходное съ нимъ «хотя бы мукою одной». Не человека ли? И возропталъ онъ на Бога, который далъ ему душу «безсмертную, можетъ быть», способность верить и любить, но сделалъ его «игрушкой», глупцомъ, осужденнымъ гоняться за пустымъ призракомъ. Богъ не любитъ ропота. Наказаніе обрушилось на его главу, его постигло то, «что лишь съ возвышеннымъ умомъ и съ непреклонною душой изведать велено судьбой». «За безумный сонъ, за мигъ» Азраилъ «столетьями наказанъ»; рука Творца раздробила его звезду, и ему не было пристанища. Когда народилась земля, онъ сталъ жить межъ людей и,«безсмертный, смертную» полюбилъ.

Когда-же родъ людей пройдетъ
И землю вечность разобьетъ, —
Услышавъ грозную трубу,
Я въ новый удалюся міръ,
И стану тамъ, какъ прежде сиръ,
Свою оплакивать судьбу, — заканчиваетъ Азраилъ свою чудную повесть. Ничего хорошаго не ждетъ онъ для себя отъ «новаго міра», который сменитъ землю, а теперь, готовый верить, что дева любитъ его, на мигъ онъ чувствуетъ себя счастливымъ:

Мой умъ светлей отныне сталъ,
И, признаюсь, лишь въ этотъ часъ
Я умереть бы не желалъ.

Демонъ и Азраилъ на небе не нашли сочувственнаго пониманія своихъ тревогъ, а встретили одну суровую жестокость; «несправедливый» приговоръ небеснаго абсолютизма обрекъ ихъ на мучительное одиночество; только любовь могла бы вывести ихъ изъ этого состоянія, пріобщить ихъ къ счастью людей, но Азраила обманула непрочная любовь девы, а счастью демона помешалъ ангелъ, который «весь былъ отданъ небесамъ». Потребность ихъ сердца не была удовлетворена, и они не могли съ небомъ примириться.

Некогда Ангелъ Смерти способенъ былъ проникаться жалостью къ людямъ и самовольно одухотворялъ ихъ бренное тело. Въ поэме «Ангелъ Смерти» этотъ поступокъ ангела прошелъ безнаказанно. Но, видимо, не всегда бывало такъ. Въ повести «Вадимъ» (1831—32) Ольга сравнивается съ ангеломъ, «изгнаннымъ изъ рая за то, что слишкомъ сожалелъ о человечестве». И Демонъ и Азраилъ наделены отчасти функціями ангеловъ смерти. Не отсюда ли и ихъ особое влеченіе къ людямъ? не подверглись ли они изгнанію отчасти и за свою слишкомъ сильную любовь къ человечеству, за любовь ко «всему мгновенному»? За пределами яснаго сознанія поэта происходитъ какая-то контаминація родственныхъ образовъ.

Читатель въ сомненіи, не на стороне ли «духа гордости и отверженья» находится самъ Лермонтовъ и не осуждаетъ ли онъ небесный и ангельскій ригоризмъ. Небо не отвергнуто, но брошена тень на міръ, где въ сущности нетъ полной гармоніи и абсолютнаго мира, где не терпятъ гордыхъ, независимыхъ натуръ, где требуютъ слепой покорности и незнанія. Демонъ не захотелъ райскаго блаженства; не могла бы примириться съ требованіями неба и мятежная душа Лермонтова. Напрасно думаетъ онъ подавить въ себе «любовь безбрежную»: «влеченье души нельзя намъ побеждать»; поэтъ убедился, что его краткій покой — «лишь гласъ залетный херувима надъ сонной демоновъ толпой» («Къ себе», 1831). Въ своемъ отношеніи къ любимой девушке онъ примеряетъ позу демона и, обращаясь къ ней, повторяетъ речи духа-искусителя:

Послушай: быть можетъ, когда мы покинемъ
Навекъ этотъ міръ, где душою такъ стынемъ;

Быть можетъ, въ стране, где не знаютъ обману, —
Ты ангеломъ будешь, я демономъ стану.

Клянися тогда позабыть, дорогая,
Для прежняго друга все счастіе рая?

Пусть мрачный изгнанникъ, судьбой осужденный,
Тебе будетъ раемъ — а ты мне вселенной. («Послушай»,

1831.) 10

А въ одномъ изъ посвященій ко II очерку «Демона» (въ акад. изданіи, II, 413) уже прямо применяетъ къ себе и своей «Мадонне» повесть о демоне и деве:

Какъ демонъ хладный и суровый,
Я въ міре веселился зломъ;
Обманы были мне не новы,
И ядъ былъ на сердце моемъ.

Теперь, какъ мрачный этотъ геній,
Я близъ тебя опять воскресъ
Для непорочныхъ наслажденій,
И для надеждъ, и для небесъ.

_________

Авторъ «Ангела» одновременно (1831) работаетъ надъ «Демономъ» и пишетъ свои стихотворенія: «Потокъ» и «Земля и небо». Это — существенный фактъ. Власть земли вместе съ демонизмомъ и «сверхчеловечествомъ» удачно борется съ властью неба, съ святыми грезами объ ангельскомъ міре, потому что въ мотивахъ первой категоріи сказывается наиболее сильная сторона его психологіи, потому что ихъ источникомъ является не фантазія съ ея изменчивыми призраками, а сердце, воля и умъ (Ср. «Исповедь», 1831 г.: «Я верю»). Какъ демонъ, Лермонтовъ пока между небомъ и землей и, естественно, ближе къ земле, чемъ къ небу. Его «домъ» — «везде, где есть небесный сводъ».

До самыхъ звездъ онъ кровлей досягаетъ,
И отъ одной стены къ другой —

Далекій путь, который измеряетъ
Жилецъ не взоромъ, но душой 11.

Въ сердце человека есть «святое вечности зерно» — «чувство правды», которое стремится «въ краткій мигъ» обнять «пространство безъ границъ, теченье века». Для этого чувства и построенъ Всемогущимъ «прекрасный домъ».

И осужденъ страдать я долго въ немъ,
И въ немъ лишь буду я спокоенъ. («Мой домъ», 1830.12

Смыслъ земной жизни начинаетъ раскрываться: онъ — въ выявленіи человекомъ его божественной сущности, въ осуществленіи чувства правды, въ исканіяхъ человека и въ полноте земного бытія. Религіозно-философская идея оправданія человека вложена Лермонтовымъ въ следующее стихотвореніе 1831 г.:

Когда бъ въ покорности незнанья
Насъ жить Создатель осудилъ,
Неисполнимыя желанья
Онъ въ нашу душу бъ не вложилъ.
Онъ не позволилъ бы стремиться
Къ тому, что не должно свершиться;

Онъ не позволилъ бы искать
Въ себе и въ міре совершенства, —
Когда бъ намъ полнаго блаженства
Не должно вечно было знать13.

«На небе иль въ другой пустыне», но есть такое место, «где любовь предстанетъ намъ, какъ ангелъ нежный». Въ душе, «где все земное», живетъ святое чувство — «надежда, богъ грядущихъ дней» (ср. во второмъ очерке «Демона» 1830 г., «песнь монахини»). Такъ санкціонированы мятежные порывы души человеческой: они — отъ Бога. Такъ пока разрешалась дилемма — земля или небо. Просветъ уже виденъ.

Часть: 1 2 3
Примечания
© 2000- NIV