Наши партнеры
Zancanshop.ru - Самая актуальная информация каучуковые браслеты с серебром у нас на сайте.
Купить ламинат в петербурге распродажа ламината www.petro-pol.ru.

Сакулин П.Н. - Земля и небо в поэзии Лермонтова (часть 3)

Часть: 1 2 3
Примечания

III.

Второй періодъ, обнимающій два-три года пребыванія Лермонтова въ военной школе, отмеченъ рядомъ эксцессовъ, когда плоть и молодая страсть бурно проявляли себя, когда чувство переходило уже въ чувственность. Поэтъ низко опустился къ земле и отдалъ ей обильную дань въ такихъ произведеніяхъ, какъ «Гошпиталь», «Петергофскій праздникъ», «Уланша» (1833—1834 гг.). Если забыть объ этической оценке этихъ произведеній, то имъ следуетъ приписать важное значеніе въ эволюціи лермонтовскаго творчества. Какъ шуточныя и эротическія повести другихъ поэтовъ (напр., того же Пушкина), фривольныя поэмы Лермонтова вносили въ его поэзію струю простоты и жизненности, черты, которыхъ такъ недоставало «романтическимъ» поэмамъ Лермонтова и его современниковъ. Припоминается здесь, что такіе люди, какъ Белинскій, склонны были въ плотской любви и даже въ оргіяхъ разврата видеть серьезное противоядіе безпочвенному, худосочному идеализму. Земное начало явно торжествовало въ душе Лермонтова, когда онъ писалъ какой-нибудь «Петергофскій праздникъ». Теперь онъ обидно высмеялъ и свою любимицу-луну: круглая и белая, она показалась ему «блиномъ со сметаной», «видно, тамъ, на небесахъ — масленица вечно!» («Посреди небесныхъ телъ», 1833-4). Такое настроеніе было подстать военной среде, въ которую вошелъ тогда поэтъ. Однако это не мешало ему въ прежнихъ тонахъ воспевать жизнь «свободныхъ сыновъ» любимаго Кавказа: «Хаджи-Абрекъ» (1833-1834) — прямое продолженіе старыхъ кавказскихъ мотивовъ. Гордые порывы воли и высокіе помыслы души не были забыты и теперь. Къ 1833 г. относится IV очеркъ «Демона», такъ же непосредственно примыкающій къ тремъ предыдущимъ, какъ «Хаджи-Абрекъ» къ «Измаилу-Бею». Вторая редакція «Демона» (наиболее полная изъ раннихъ) получила теперь дальнейшую разработку, но концепція осталась прежней. Заметно усилены, во-первыхъ, элементъ чувственности въ любви демона къ монахине и, во-вторыхъ, богоборчество демона. Монахиня младая была «мила, какъ первый херувимъ, какъ звезды первыя творенья», но поэтъ на этотъ разъ долго останавливается на обаятельности ея физической красоты:

Клянусь святыней гробовой,
Лучомъ заката и востока,
Властитель Персіи златой
И ни единый царь земной
Не целовалъ такого ока.
Гаремовъ брызжущій фонтанъ
Ни разу, летнею порою,
Своей алмазною росою
Не обмывалъ подобный станъ, и пр.

Соблазительныя речи демона въ большей степени, чемъ прежде, дышатъ жгучей страстью и блещутъ пестрой красотой восточныхъ образовъ, которые потомъ, въ окончательной редакціи, получатъ еще более тонкую чеканку. Демонъ-искуситель старается внушить деве те же чувства къ Богу, какія питаетъ онъ самъ. Богъ «занятъ небомъ, не землей», говоритъ онъ... «И что такое жизнь святая передъ минутою любви? Моя безпечная подруга, ты будешь разделять со мной века безсмертнаго досуга и власть надъ бедною землей, где носитъ все печать презренья, где межъ людей съ давнишнихъ летъ ни настоящаго мученья, ни счастья безъ обмана нетъ. Благословишь ты нашу долю, не будешь на нее роптать и не захочешь грусть и волю за рабство тихое отдать». Демонъ живетъ «одинъ межъ небомъ и землей; какъ царь съ развенчанной главой». Независимая вольность демона по душе Лермонтову. Когда «беглецъ эдема» пролеталъ надъ моремъ, поэтъ не упустилъ случая въ лирическомъ отступленіи воспеть его «гордыя волны».

Какъ я люблю съ давнишнихъ поръ
Следить ихъ буйныя движенья
И толковать ихъ разговоръ,
Живой и полный выраженья;
Люблю упорный этотъ бой
Съ суровымъ небомъ и землей;
Люблю безпечность ихъ свободы,
Цепей не знавшей никогда, и т. д.

Какъ не узнать въ этихъ словахъ вольнолюбивые порывы автора «Паруса», равно какъ и въ томъ, что демонъ, встретивъ себе соперника въ «ангеле мирномъ», опять «посла потеряннаго рая улыбкой горькой упрекнулъ!»

_________

Поэтъ продолжаетъ тяготиться своимъ бытіемъ. «И тьмой и холодомъ объята душа усталая моя», говоритъ онъ («Гляжу на будущность съ боязнью», 1837): «Какъ ранній плодъ, лишенный сока, она увяла въ буряхъ рока подъ знойнымъ солнцемъ бытія». Но душевная энергія не исчерпана: уже готовый начать «жизнь другую», онъ все же вопрошаетъ:

Придетъ ли вестникъ избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упованій и страстей,
Поведать, что мне Богъ готовилъ,
Зачемъ такъ горько прекословилъ
Надеждамъ юности моей?

Необходимо продолжать решеніе той же проблемы о назначеніи жизни или, иначе, объ отношеніи человека къ Богу, земли къ небу. Нужно продумать до конца мотивъ «Демона».

Окончательная редакція «Демона», которую проф. Висковатовъ относилъ къ 1840-1841 гг. и которую редакторъ академическаго изданія, проф. Д. И. Абрамовичъ, считаетъ не позже 1839 г. (II, 486), показываетъ намъ, въ какомъ направленіи стала видоизменяться у Лермонтова проблема земли и неба въ теченіе третьяго и последняго періода (съ средины 30-хъ годовъ). Излюбленный сюжетъ разработанъ теперь съ такой художественной полнотой и поэтическимъ блескомъ, что «Демонъ» безспорно остается однимъ изъ лучшихъ перловъ въ венке Лермонтова и не перестаетъ восхищать насъ своими неувядающими красотами. Въ изящной рамке Кавказа стоятъ передъ нами во всей пластической выразительности образы Демона и Тамары, и чувствуется, какъ много интимныхъ думъ вложилъ авторъ въ свою величавую поэму.

«Печальный Демонъ, духъ изгнанья», некогда былъ чистымъ херувимомъ. Отверженный небомъ, онъ сталъ владыкой зла, но разочарованіе, холодная пустота души, рефлексія и тоска резко отличаютъ его отъ другихъ духовъ зла. Недаромъ онъ живетъ врозь отъ «изгнанниковъ, себе подобныхъ»; «прежними друзьями я былъ отверженъ», говоритъ Демонъ. Демонъ — одинокъ. Онъ не «ангелъ-небожитель», но и не «ада духъ ужасный»: «порочный мученикъ», онъ былъ похожъ «на вечеръ ясный: ни день ни ночь, ни мракъ ни светъ»! Значитъ, попрежнему демонъ — воплощеніе сумерекъ души. Съ большей ясностью, чемъ раньше, авторъ приписываетъ своему демону стремленье къ познанію и свободе: онъ «царь познанья и свободы»; ему дано «все знать, все чувствовать, все видеть»; еще въ эдеме, «познанья жадный, онъ следилъ кочующіе караваны въ пространстве брошенныхъ светилъ», и Тамаре онъ обещаетъ открыть «пучину гордаго познанія». Его вражда къ Богу не принимаетъ формы полнаго отказа услышать отъ Него слова прощенія; онъ клянется «вечной правды торжествомъ»14; онъ веритъ, что за гробомъ людей «ждетъ правый судъ»; въ утешеніе Тамаре, оплакивающей своего жениха, онъ самъ напоминаетъ о «райской стороне» и «райскихъ напевахъ»; въ своихъ чарующе-нежныхъ речахъ онъ не говоритъ о жизни въ аду, а обещаетъ Тамаре божественно-поэтическую жизнь «царицы міра». Какъ и въ раннихъ редакціяхъ, любовь къ Тамаре могла бы возродить демона: «и вновь постигнулъ онъ святыню любви, добра и красоты». Небесные ангелы — «безстрастны»; они — его недремлющіе враги. А Тамара — воплощеніе земной красоты и «земной святыни»; для демона — она «ангелъ земной». Она знаетъ страсть или можетъ ее знать; подъ вліяніемъ демона ея сердце стало «полнымъ гордыни». Демонъ ищетъ ея страстной, земной любви.

Лишь только я тебя увиделъ,
И тайно вдругъ возненавиделъ
Безсмертіе и власть мою, —
Я позавидовалъ невольно
Неполной радости земной:
Не жить, какъ ты, мне стало больно,
И страшно — розно жить съ тобой.
Въ безкровномъ сердце лучъ нежданный
Опять затеплила земля,
И грусть на дне старинной раны
Зашевелилась какъ змея.
Что безъ тебя мне эта вечность?
Моихъ владеній безконечность? —
Пустыя звучныя слова,
Обширный храмъ безъ божества!

Демонъ заговорилъ словами самого Лермонтова. Земля, та самая земля, где, по словамъ демона, «нетъ ни истиннаго счастья, ни долговечной красоты, где преступленья лишь да казни, где страсти мелкой только жить, где не умеютъ безъ боязни ни ненавидеть ни любить», совершаетъ чудо возрожденія гордаго существа, отринутаго небомъ. «Посланникъ рая — херувимъ» пробудилъ въ его душе «старинной ненависти ядъ». Тамара гибнетъ, какъ и раньше. Развязка, однако, — существенно другая. Побежденный демонъ проклялъ «мечты безумныя свои»; авторъ не позволилъ ему бросать укоризненныхъ взглядовъ на ангела. Мотивъ богоборчества ослабленъ сравнительно съ прежними редакціями. И, что особенно важно, Тамара оправдана небомъ; съ нею оправдана земля и въ частности земная, все еще грешная, «беззаконная» любовь. Хотя Творецъ соткалъ живыя струны души Тамары «изъ лучшаго эфира», и она изъ техъ, кто созданъ не для міра, но и Тамара познала грехъ земли и все же — спасена. Когда красавица подъ аккомпанементъ чангуры пела свою песню, эта песнь была нежна,
Какъ будто для земли она
Была на небе сложена.
Не ангелъ ли съ забытымъ другомъ
Вновь повидаться захотелъ,
Сюда украдкою слетелъ
И о быломъ ему пропелъ,
Чтобъ усладить его мученье?..

(Вспомнимъ Ангела Смерти и его «друга», Аду.) Есть и на земле «святыня»; страданья и любовь открываютъ людямъ рай. Небо благосклонно-снисходительно къ слабостямъ земнородныхъ.

И улыбались звезды голубыя,
Глядя съ высотъ на гордый прахъ земли,
Какъ будто міръ достоинъ ихъ любви,
Какъ будто имъ земля небесъ дороже...

Эти строки изъ «Сказки для детей» (1839) звучатъ уже примирительно, хотя, съ иронической улыбкой бросивъ глубокій взглядъ кругомъ себя, поэтъ увидалъ и даже «съ невольною отрадой»

Преступный сонъ подъ сенію палатъ,
Корыстный трудъ предъ тощею лампадой

И страшныхъ тайнъ везде печальный рядъ.
................................
Въ молитвахъ я подслушивалъ упрекъ,
Въ бреду любви — безстыдное желанье;
Везде обманъ, безумство иль страданье!

Но это потому, что авторъ «Сказки для детей» все еще настроенъ Мефистофелемъ, хотя и говоритъ о немъ съ веселой шуткой. Въ этомъ, къ сожаленію, неоконченномъ произведеніи мы имеемъ интереснейшую варіацію къ «Демону». Прежній могучій образъ превращается въ чорта-аристократа, какихъ не разъ выводилъ въ своихъ повестяхъ 30-хъ годовъ кн. В. Ф. Одоевскій. А Тамару должна была заменить великосветская Нина. Этотъ Мефистофель также «узами земными не связанъ и вечностью и знаніемъ наказанъ», но метаморфоза все же знаменательна. Въ «Сказке для детей» Лермонтовъ говоритъ о демоне, какъ о пройденной стадіи.

Межъ иныхъ виденій,
Какъ царь, немой и гордый, онъ сіялъ
Такой волшебно-сладкой красотой,
Что было страшно... И душа тоскою
Сжималася; и этотъ дикій бредъ
Преследовалъ мой разумъ много летъ.
Но я, разставшись съ прочими мечтами,
И отъ него отделался стихами!

Демонъ означалъ промежуточное положеніе «межъ небомъ и землей», «сумерки души». Постепенно поэтъ вноситъ светъ въ лабиринтъ своей души и ищетъ иного примиренія между небомъ и землею. На міръ онъ взглянулъ очами верующаго, но мыслящаго человека, который понялъ цену своихъ фантастическихъ образовъ и объективную важность земныхъ вещей.

_________

Исконная, неискоренимая любовь къ жизни, подсказавшая Лермонтову самый бунтъ противъ неба и столь обильно выразившаяся въ «органическихъ» мотивахъ его ранней лирики, сильно чувствуется и теперь, потому что психологія поэта остается прежней.

Сашка былъ рожденъ «съ желаньями безбрежными какъ вечность», «и страсти, впервые пробудясь, живымъ огнемъ прожгли алтарь свой». Напомнивъ эти автобіографическія черты героя «нравственной поэмы», авторъ восклицаетъ:

О, если бъ могь онъ, какъ безплотный духъ,
Въ вечерній часъ сливаться съ облаками,
Склонять къ волнамъ кипучимъ жадный слухъ
И долго упиваться ихъ речами,
И обнимать ихъ перси, какъ супругъ!
Въ глуши степей дышать со всей природой
Однимъ дыханьемъ, жить ея свободой!
О, если бъ могъ онъ, въ молнію одетъ,
Однимъ ударомъ весь разрушить светъ! («Сашка», 1836)

Такой детскій демонизмъ, однако, уже самому поэту кажется смешнымъ и онъ иронически замечаетъ въ скобкахъ: «Но къ счастію для васъ, читатель милый, онъ не былъ одаренъ подобной силой». Такая иронія раньше была не возможна.

Вспомнимъ далее «Боярина Оршу» (1835—6 гг.), где «рабъ» Арсеній, какъ прежде тоже «рабъ» — Вадимъ, поднимаетъ бунтъ въ защиту своего человеческаго достоинства, права на свободную любовь и волю. «И подъ одеждою раба, но полный жизнью молодой, я человекъ, какъ и другой», говоритъ онъ своимъ судьямъ. Въ его сердце начертанъ тотъ единственый законъ, которому онъ хотелъ бы повиноваться.

Пусть монастырскій вашъ законъ
Рукою Бога утвержденъ,
Но въ этомъ сердце есть другой,
Ему не менее святой:
Онъ оправдалъ меня — одинъ
Онъ сердца полный властелинъ!

Отношеніе Арсенія къ жизни, смерти, раю и аду буквально то же, что y многихъ его предшественниковъ, напр., y героя

«Исповеди» (1830). Могила не страшитъ его («тамъ, говорятъ, страданье спитъ въ холодной вечной тишине»); «но съ жизнью жаль разстаться мне!» восклицаетъ Арсеній. Ему хочется воли, хочется узнать, «прекрасна ли земля», «для воли иль тюрьмы на этотъ светъ родимся мы»; хочется жгучей страсти. Онъ откажется и отъ рая, если не найдетъ тамъ любимой девушки.

Что безъ нея земля и рай? —
Одни лишь звучныя слова,
Блестящій храмъ безъ божества!

Совершенно те же речи слышали мы изъ устъ демона. Авторъ дорожитъ ими. Въ одномъ стихотвореніи 1840 г. повторенъ давнишній мотивъ — любви мертвеца. Жилецъ могилъ «въ стране покоя и забвенья» не забываетъ «любви безумнаго томленья».

Я виделъ прелесть безтелесныхъ
И тосковалъ,

Что образъ твой въ чертахъ небесныхъ
Не узнавалъ.

Что мне сіянье Божьей власти
И рай святой?

Я перенесъ земныя страсти
Туда съ собой. («Любовь мертвеца», 1840.)

Вспомнимъ «Умирающаго гладіатора» (1836), «Беглеца» (1839), «Пленнаго рыцаря» (1840). Вспомнимъ, наконецъ, «Мцыри» (1840), того инока, который «отъ келій душныхъ и молитвъ» рвется въ «чудный міръ тревогъ и битвъ», и темъ самымъ художественно завершаетъ длинную вереницу родственныхъ ему героевъ Лермонтова. Эта дивная поэма разомъ соединила въ себе и возвышенные помысли о «тайнахъ неба и земли», и неудержимые порывы къ свободе. Прилежный взоръ Мцыри: могъ различать «ангела полетъ» на чистомъ небесномъ своде, но жаждетъ онъ и земного, бурнаго счастья, и прежде всего полной воли.

Пускай въ раю,
Въ святомъ, заоблачномъ краю
Мой духъ найдетъ себе пріютъ...

Увы! за несколько минутъ
Между крутыхъ и темныхъ скалъ,
Где я въ ребячестве игралъ,
Я бъ рай и вечность променялъ!..

Замечательно, что Лермонтовъ какъ теперь, такъ и раньше (трагедія «Испанцы» 1830 г., повесть «Вадимъ» 1831—2, «Исповедь» 1830) заставляетъ своихъ героевъ такъ или иначе бороться съ монастырской неволей. Это — не случайно. Монастырь символъ отрицанія всего земного и прежде всего личной воли. Лермонтовъ — непримиримый врагъ монашескаго взгляда на жизнь, где дуализмъ тела и души, земли и неба исповедуется (конечно, въ принципе) въ его чистомъ и крайнемъ виде. Теперь это становится особенно ощутительнымъ.

Черты демонизма и сверхчеловечества, видимо, уступаютъ свое место более простому взгляду на природу человека и земную жизнь.

_________

Объ антагонизме земли и неба Лермонтовъ начинаетъ говорить спокойнее и съ шуткой пополамъ, какъ, напримеръ, въ поэме «Сашка» (1836). Исчезли въ поднебесной крылатые звуки той чудесной арфы, которая, «какъ ангела таинственый полетъ», отгоняла отъ Саула его мучителя — злобнаго духа.

И все исчезнетъ. Верить я готовъ,
Что нашъ безлучный міръ — лишь прахъ могильный
Другого, горсть земли, въ борьбе вековъ
Случайно уцелевшая, рукою сильной
Заброшенная въ вечный кругъ міровъ.
Светила — ей двоюродные братья,
Хоть носятъ шлейфы огненнаго платья.
И по сродству имеютъ въ добрый часъ
Вліянье благотворное на насъ...
А дай сойтись, такъ заварится каша —
Въ кулачки, и... прощай планета наша!
И пусть они блестятъ до той поры,
Какъ ангеловъ вечернія лампады.
Придетъ конецъ воздушной ихъ игры,
Печальная разгадка сей шарады...

Наполовину научно-астрономическая идея, наполовину отголосокъ прежнихъ, утопическихъ идей о новомъ міре, который сменитъ землю...15. И далее, принимая уже серьезный тонъ, поэтъ говоритъ:

Любилъ я съ колокольни иль съ горы,
Когда земля молчитъ и небо чисто,
Теряться взоромъ въ ихъ цепи огнистой;
И мнится, что межъ ними и землей
Есть путь, давно измеренный душой,
И мнится, будто на главу поэта
Стремятся вместе все лучи ихъ света.

Не новое, но важное признаніе. Лучи небесныхъ светилъ почили на главе поэта, который, какъ его демонъ, давно измерилъ душою путь между небомъ и землей.

При известныхъ условіяхъ къ поэту возвращаются свойственныя ему возвышенныя настроенія, принимающія теперь однако уже иныя формы. Лермонтову весело было подниматься на вершину Гудъ-горы, которая, казалось, вела на небо; весело, говоритъ онъ, «что я такъ высоко надъ міромъ — чувство детское, но, удаляясь отъ условій общества и приближаясь къ природе, мы невольно становимся детьми; все пріобретенное отпадаетъ отъ души, и она делается вновь такою, какой была некогда и верно будетъ когда-нибудь опять» («Бэла» въ «Герое нашего времени»).

Лермонтовъ не забываетъ неба; его душа знаетъ минуты высокаго умиленія, о которыхъ поэтъ разсказываетъ теперь въ стихахъ неизвестной ранее простоты, безъ тени условной фантастики, обычной въ его юношескихъ думахъ-грезахъ о небе. Это — «Ветка Палестины» (1836), две «Молитвы» («Я, Матерь Божія», 1837; «Въ минуту жизни трудную», 1839), «Когда волнуется желтеющая нива» (1837), «Выхожу одинъ я на дорогу» (1841). Въ счастливыя минуты смиряется душевная тревога поэта, въ небесахъ онъ видитъ Бога и постигаетъ возможность счастья на земле. Земля — и природа и люди — какъ бы въ преображенной красоте встаютъ передъ нимъ, и въ творчестве Лермонтова является, такъ сказать, мифологія земли, въ духе народно-поэтическихъ представленій. Таковы стихотворенія, чарующія своей поэтической граціей и эллинской пластикой: «Русалка» (1836), «Морская царевна» (1841), «Дары Терека» (1839), «Три пальмы» (1839), «Утесъ» (1841) и т. п. Охотнее, чемъ прежде, Лермонтовъ даетъ художественныя описанія природы всюду, где представляется случай. Произведенія третьяго періода («Демонъ», «Мцыри», «Герой нашего времени» и пр.) более богаты пейзажами, чемъ раннія произведенія16. И въ этомъ выразился не только естественный ростъ художественнаго дарованія Лермонтова, но и тотъ фактъ, что теперь другими, любовными глазами смотритъ онъ на ликъ земли, и поэтому безъ труда подмечаетъ даже мельчайшія его черты. Чувство природы стало изощреннее. Теперь не одне только синія горы Кавказа, не одне «бури шумныя природы» и даже не одна только волшебная, звездная ночь способны навевать на душу поэта чувство благоговейнаго умиленія, но и желтеющая нива, или свежій лесъ, шумящій при звуке ветерка, или студеный ключъ, играющій по оврагу. Отъ проникновеннаго взора поэта не укрылась теперь даже малиновая слива, которая прячется «подъ тенью сладостной зеленаго листка», а ландышъ серебристый, «росой обрызганный душистой», приветливо ему киваетъ головой. Студеный ключъ какъ-будто знаетъ, чего жаждетъ теперь поэтъ, и лепечетъ ему «таинственную сагу про мирный край, откуда мчится онъ». (Ср. также «Изъ альбома С. Н. Карамзиной», 1840.) Поэтъ окруженъ благожелательными геніями русской природы: какъ не разгладиться морщинамъ на челе!17 Тутъ уже нечто отъ Пушкина или отъ Тургенева.

Лермонтова утомили «бури тайныя страстей» («Изъ альбома О. Н. Карамзиной», 1840); ему тяжка трагическая дисгармонія его бытія. Пусть же эта чаша страданій минуетъ другихъ! Приветствуя рожденіе сына у А. А. Лопухина, онъ призываетъ на него «благословенье всехъ ангеловъ небесныхъ и земныхъ» и напутствуетъ ребенка такими добрыми пожеланіями:

Да будетъ духъ его спокоенъ
И въ правде твердъ, какъ Божій херувимъ.

Пускай не знаетъ онъ до срока
Ни мукъ любви, ни славы жадныхъ думъ;

Пускай глядитъ онъ безъ упрека
На ложный блескъ и ложный міра шумъ;

Пускай не ищетъ онъ причины
Чужимъ страстямъ и радостямъ своимъ,

И выйдетъ онъ изъ светлой тины
Душою белъ и сердцемъ невредимъ!

(«На рожденіе сына у А. А. Лопухина», 1839.)

«Деве невинной» поэтъ хотелъ бы вымолить у «теплой Заступницы міра холоднаго» — «молодость светлую, старость покойную, сердцу незлобному миръ упованія» («Я, Матерь Божія», 1837). И для себя онъ ищетъ теперь «свободы и покоя»; ему хотелось бы «забыться и заснуть», но не холоднымъ сномъ могилы. Какъ ни измученъ поэтъ жизнію, ему все же жаль разстаться съ нею. Желанный сонъ долженъ дать ощущеніе тихаго, сладкаго, но земного счастья.

Я бъ желалъ навеки такъ заснуть,
Чтобъ въ груди дремали жизни силы,
Чтобъ, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтобъ, всю ночь, весь день мой слухъ лелея,
Про любовь мне сладкій голосъ пелъ;
Надо мной чтобъ, вечно зеленея,
Темный дубъ склонялся и шумелъ.

Это уже — гимнъ радости земного бытія, когда душа поэта благостно растворяется для воспріятія красотъ земли. Земля можетъ спокойно и доверчиво, въ сіяньи голубомъ, уснуть подъ дружественнымъ покровомъ небесъ. Космическая гармонія возможна. Въ небесахъ попрежнему «торжественно и чудно», но пленительна и земля.

Все более и более сознательно понимаетъ Лермонтовъ самоценность жизни, ея самодовлеющее значеніе. Люди не могутъ стать небожителями; къ земле нельзя применять мерку неба. Она сама по себе. Зорко всматривается поэтъ въ жизнь людей, стараясь уразуметь ихъ собственную, земную психологію. Русское прошлое встаетъ передъ нимъ не въ условныхъ очертаніяхъ, какъ въ «Последнемъ сыне вольности» (1830) и подобныхъ произведеніяхъ на историческіе сюжеты, а въ нарядной простоте старинъ, какъ въ «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837). Критикуя современное общество, онъ предъявляетъ къ нему вполне определенныя требованія («Дума», 1838, «Первое января», 1840). Онъ хорошо видитъ, кто въ «стране рабовъ» — «свободы, генія и славы палачи» («Смерть поэта», 1837; «Прощай, немытая Россія», 1841)18. Теперь онъ въ состояніи быть реальнымъ сатирикомъ и вдумчивымъ наблюдателемъ жизни. Бурливый потокъ его творчества какъ бы входитъ въ берега и съ спокойнымъ величіемъ течетъ по колее художественнаго реализма и въ частности психологическаго романа бальзаковскаго типа. Тутъ и драмы — «Маскарадъ» (1835), «Два брата» (1835—6), и стихотворныя повести — «Сашка» (1836), «Монго»(1836), «Казначейша»(1837), примыкающія къ фривольнымъ повестямъ второго періода; и замечательная «Сказка для детей» (1839), и прозаическія повести съ «Героемъ нашего времени во главе» (1840). Лицо русской жизни Лермонтовъ видитъ теперь во всемъ разнообразіи ея подлинныхъ красокъ и тоновъ; онъ хорошо различаетъ ея действительные контуры, и его наблюденія претворяются въ типическіе образы. Теперь онъ въ состояніи трезво и критически разобраться въ «герояхъ нашего времени»; рядомъ съ Печоринымъ онъ ясно разобралъ и фигуру Грушницкаго. Заметилъ Лермонтовъ и скромнаго Максима Максимыча. Любовь сделала глаза зоркими и сердце — чуткимъ. Поэту доступны теперь чувства солдатика, повествующаго о Бородине19, или матери-казачки, поющей колыбельную песню. Онъ полюбилъ не только землю вообще, но более всего русскую землю, свою отчизну. Полюбилъ — «странною любовью», непонятною для него самого, полюбилъ интимно ея поля, леса, реки, ея печальныя деревни, святой трудъ мужика и его незатейливыя радости; ему милъ даже «говоръ пьяныхъ мужичковъ» («Отчизна», 1841).

Похоронивъ великаго Пушкина, Лермонтовъ строже взглянулъ на свое призваніе поэта. Какъ часто бываетъ, смерть дорогого человека зловеще озарила несущуюся передъ нимъ жизнь и заставила глубже задуматься надъ ея общимъ смысломъ и значеніемъ собственнаго существованія. Лермонтовъ постигъ все значеніе творческой работы поэта («Поэтъ», 1838, «Пророкъ», 1841, «Журналистъ, читатель и писатель», 1840. Ср. «Не верь себе», 1839). Поэтъ боится выносить не холодный судъ людей плоды «вдохновеннаго труда»; толпа не сумеетъ оценить «таинственной повести» его жизни и, пожалуй, растопчетъ «венецъ певца, венецъ терновый»; ему судья «лишь

Богъ да совесть». («Я не хочу, чтобъ светъ узналъ», 1837; «Не смейся надъ моей пророческой тоскою», 1837.) Но все же много перловъ выбросила волна вдохновенья изъ встревоженной груди поэта. Въ дивныхъ созвучіяхъ интимной лирики («Гляжу на будущность съ боязнвю» 1837; «И скучно и грустно», 1840) Лермонтовъ излилъ высокую тоску своей души, ту «великую грусть», которую, по слову Достоевскаго, должны ощущать на свете «истинно великіе люди», такъ какъ «страданіе и боль всегда обязательны для широкаго сознанія и глубокаго сердца». «И жизнь, какъ посмотришь съ холоднымъ вниманьемъ вокругъ, — такая пустая и глупая шутка»!... могъ сказать Лермонтовъ. Но его грусть не гнететъ сознанія человека. Его религія жизни — светлая и бодрая. На ней нетъ мистическаго налета, какъ у кн. Вл. Ф. Одоевскаго въ тридцатыхъ годахъ, съ которымъ Лермонтовъ велъ религіозные споры подъ конецъ своей жизни. Она свободна и отъ религіознаго квіетизма Жуковскаго, неизменно твердившаго «да будетъ воля Его». Для автора «Теона и Эсхина» характеренъ кающійся Аббадона, для Лермонтова — его могучій и гордый демонъ. Рядомъ съ элегіями и ораторіями Лермонтовъ творитъ и героическія симфоніи. Преодолевъ юношескій дуализмъ, Лермонтовъ шелъ къ заветной цели всехъ мыслителей — къ гармоніи и монизму. Но, разумеется, шелъ не путемъ методическихъ размышленій, какъ философъ-теоретикъ, а путемъ поэтическихъ переживаній, руководясь своимъ опытомъ непосредственнаго міроощущенія. Реакція поэтической души на внешнее бытіе, естественно, сопровождалась и внутренними противоречіями, и сожительствомъ новаго со старымъ, и неопределенностью сознанія. Въ этомъ живомъ сплетеніи разнородныхъ элементовъ есть своя привлекательная красота, непостижимая красота ирраціональнаго. Но для изследователя важно уловить основную тенденцію изучаемаго процесса, найти тотъ психологическій стержень, вокругъ котораго вращаются разнородные мотивы лирики и цепь созданныхъ поэтомъ образовъ. Для Лермонтова эту основную тенденцію мы видимъ въ постепенномъ оправданіи земли, въ признаніи самоценности жизни. Юношеская борьба съ небомъ была подсказана инстинктомъ самосохраненія, желаніемъ сохранить свое право на полноту земного существованія, право на свободное проявленіе своего«я». Постепенно антитеза земли и неба смягчается, какъ только земле an und für sich воздается должное, какъ только въ ней перестаютъ видеть извечнаго врага неба. Земля оправдана поэтомъ не только ради свободы его «я», но и ради нея самой. Богоборчество становится излишнимъ, и мысль, а еще более чувство стремится постулировать гармонію космоса. Таково устремленіе творческихъ исканій Лермонтова. Судьба прервала его жизнь, прежде чемъ процессъ былъ доведенъ до совершенно осязательныхъ результатовъ. Дисгармонія, которую ощущалъ поэтъ въ мірозданіи, въ окружающей жизни и въ самомъ себе, осталась не вполне устраненной. Страданія до конца оставались уделомъ поэта. Къ тревогамъ мысли, стремившейся познать міръ и открыть «жизни назначенье», присоединились мучительные диссонансы, созданные фактами личной и общей жизни. Все это нашло себе могучее выраженіе въ творчестве Лермонтова. Но вместе съ темъ въ его рефлексіи слышится непобежденная сила разума, несломленная сила воли. Въ юности звездопоклонникъ par excellence, готовый непрестанно взывать: «къ звездамъ! къ звездамъ!» (какъ герои известной пьесы Леон. Андреева), — Лермонтовъ жаждалъ и жизни, деятельности, при яркомъ свете солнца. Для него не менее характерно и бальмонтовское: «Будемъ, какъ солнце!» Можно, пожалуй, сказать, что постепенно онъ все более и более становится солнцепоклонникомъ. Звездная мечта и солнечная энергія проникаютъ другъ друга; небо и земля не въ антагонизме более, а въ союзе. Этого, по крайней мере, хотелось Лермонтову, какъ хочется и современному поэту, Игорю Северянину, между прочимъ автору стихотворенія «На смерть Лермонтова». Вотъ его небольшое стихотвореніе (изъ «Златолиры»), какъ бы синтезирующее то, къ чему такъ страстно стремился Лермонтовъ:

Вдыхайте солнце, живите солнцемъ, —
И солнцемъ сами блеснете вы!
Согреютъ землю лучи живые
Сердецъ, познавшихъ добро и светъ...

Вдыхайте небо, живите небомъ, —
И небесами засветитъ взоръ!
Съ любовью небо сойдетъ на землю,
А міръ прощенный — на небеса.

Лермонтовъ «простилъ» землю, и небо съ любовью взглянуло на нее. «Чудное светило» горитъ въ «душе проснувшейся» поэта.

Тогда съ отвагою свободной
Поэтъ на будущность глядитъ,
И міръ мечтою благородной
Предъ нимъ очищенъ и обмытъ.

(«Журналистъ, читатель и писатель», 1840.)

_________

Лермонтовъ — поэтъ молодой Россіи, той части николаевской Россіи, которая была полна смелыхъ порывовъ, мыслила и рефлектировала, чтобы черезъ запутанные ходы немецкой философіи выйти къ широкому и светлому міропониманію, которая, воспитывая въ себе внутренняго человека, готовила стране свободныхъ и сильныхъ духомъ гражданъ. Гордо обособленная индивидуальность, Лермонтовъ былъ проникнутъ философскими исканіями века и разделялъ страданія своихъ современниковъ. Его творчество, имея свое соціологическое объясненіе, неизбежно стало значительнымъ соціальнымъ фактомъ. Вотъ почему Белинскій почувствовалъ въ немъ родную душу и смело провозгласилъ, что Лермонтовъ — сынъ своего века, «века сознанія, философствующаго духа, размышленія, «рефлексіи», что его поэзія «совсемъ новое звено въ цепи историческаго развитія нашего общества», что за «болезненнымъ кризисомъ» должно последовать «здоровое состояніе лучше и выше прежняго»: «та же рефлексія, то же размышленіе, которое теперь отравляетъ полноту всякой нашей радости, должно быть въ последствіи источникомъ высшаго, чемъ когда-либо блаженства, высшей полноты жизни».

Надежды Белинскаго въ полной мере, конечно, не осуществились и теперь. Ни различныя теодиціи, ни философія, ни наука не устранили еще той дисгармоніи, которую ощущаетъ человекъ въ своемъ бытіи; великій иксъ, о которомъ говорилъ Метерлинкъ, все еще покрываетъ міръ непроницаемой тайной. И Лермонтовъ, «носитель царственныхъ идей», по выраженію Игоря Северянина («На смерть Лермонтова» въ «Златолире»), чарами своей поэзіи продолжаетъ привлекать и чистыхъ эстетовъ (Бальмонтъ, Игорь Северянинъ), и мистиковъ (Мережковскій), и общественниковъ. Такъ велика емкость его творчества.

П. Сакулинъ.

Часть: 1 2 3
Примечания
© 2000- NIV