Наши партнеры

Шувалов С.В. - Влияния на творчество Лермонтова русской и европейской поэзии (страница 2)

Страница: 1 2 3 4
Примечания

Изъ современныхъ поэтовъ Лермонтовъ могъ найти «родную душу» въ Полежаеве: ихъ сближало, по словамъ Н. Котляревскаго, «тревожное состояніе духа, непримиримаго съ жизнью, и отрицаніе всякаго произвольнаго и односторонняго соглашенія»29. Кроме того связью между ними могъ служить Байронъ, передъ которымъ оба они одинаково преклонялись30. И все-таки, несмотря на несколько стихотвореній, почти Лермонтовскихъ по тону, поэзія Полежаева въ общемъ проникнута не теми настроеніями, которыя характерны для Лермонтова: стоны и жалобы, упреки и слезы у одного, — мрачное и гордое страданіе, сосредоточенная, порою какъ бы ледяная печаль у другого; если тоска Полежаева, какъ онъ самъ говоритъ, Чайльдъ-Гарольдова («Арестантъ»), то пессимистическія настроенія Лермонтова должны быть определены образомъ Конрада въ «Корсаре», а порой даже титана-Манфреда.

Вотъ почему Полежаевъ, при сравнительной близости по духу къ Лермонтову, не оказалъ на него заметнаго вліянія, и въ числе произведеній последняго трудно найти такія, которыя съ несомненностью указывали бы на это вліяніе. Одна только поэма «Сашка», съ значительной долей вероятности, можетъ считаться навеянной чтеніемъ одноименной поэмы Полежаева: въ обеихъ поэмахъ разсказывается о любовныхъ похожденіяхъ и кутежахъ молодого героя Сашки; реальность изображенія и юморъ одинаково характеризуютъ оба произведенія, хотя содержаніе рисуемыхъ поэтами картинъ различное. Внимательно сравнивая стихотворенія Лермонтова и Полежаева, можно найти въ отдельныхъ местахъ сходство между ними — и не только по тону или настроенію, но и по художественнымъ образамъ и структуре стиха; однако нетъ основаній говорить здесь о вліяніи: это сходство легко объясняется или общимъ источникомъ — воспитавшими поэтовъ теченіями романтизма и байронизма, или же случайнымъ совпаденіемъ. Только «Казачья колыбельная песня» (1840), можетъ быть, возникла, какъ на это указываетъ Дюшенъ, не безъ вліянія сходнаго по основному мотиву стихотворенія Полежаева «Баю-баюшки-баю»31.

Лермонтовъ — певецъ личной и міровой скорби; но и гражданскіе мотивы не являются чуждыми его творчеству; правда, стихотвореній съ этими мотивами у него немного, но въ нихъ высказывается, ярко и определенно, отрицательное отношеніе его къ порядкамъ «страны рабовъ, страны господъ», свидетельствующее о томъ, что поэтъ былъ и остался до конца своихъ дней другомъ прогресса. Эти гражданскіе мотивы въ произведеніяхъ первыхъ летъ поэтической деятельности Лермонтова (1829— 1830) вполне объясняются вліяніемъ Рылеева, съ идеями котораго юный поэтъ могъ познакомиться не только изъ его творчества: Висковатовъ указываетъ, что Рылеевъ находился въ близкихъ отношеніяхъ съ мужемъ Е. А. Столыпиной, въ именіи которой, Средникове, Лермонтовъ проводилъ свои вакаціи32.

Гражданскія чувства Рылеева выразились, главнымъ образомъ, въ его знаменитыхъ «Думахъ», и эти произведенія не остались безъ воздействія на нашего поэта. Къ 1829 г. относятся три первыхъ строфы неоконченной поэмы «Олегъ», написанной, по словамъ П. В. Владимірова, «совершенно въ стиле «Думъ» Рылеева, съ такимъ же выраженіемъ общественныхъ и гражданскихъ идеаловъ»33; одна изъ «думъ» носитъ то же названіе «Олегъ Вещій», и не лишено значенія, что здесь слово «героевъ» рифмуется со словомъ «боевъ», какъ у Лермонтова. Въ 1830 г. написано небольшое стихотвореніе «Новгородъ», въ которомъ также обнаруживается вліяніе Рылеева: здесь Лермонтовъ укоряетъ новгородцевъ за недостатокъ мужества (после усмиренія бунта въ военныхъ поселеніяхъ) и угрожаетъ «тирану» Аракчееву, что сближаетъ эту пьесу съ Рылеевскимъ стихотвореніемъ, направленнымъ противъ того же «временщика» и «тирана»34. Поэма того же года «Последній сынъ вольности» можетъ быть сближена по общему характеру съ «думой» «Вадимъ»: въ обоихъ произведеніяхъ одинъ и тотъ же герой, пламенный борецъ за свободу родины, рисуется сходными чертами; только у Лермонтова мотивъ любви къ родине осложненъ еще мотивомъ любви къ девушке, поруганной темъ же поработителемъ отчизны. Вліяніе идей Рылеева можно также видеть въ двухъ стихотвореніяхъ, посвященныхъ іюльской революціи во Франціи: «10 іюля 1830 г.» и «Парижъ 30 іюля 1830 г.» Интересно, что въ первомъ изъ нихъ начинающій поэтъ какъ бы высказываетъ осужденіе Суворову за то, что онъ когда-то боролся противъ республиканскихъ войскъ Франціи; то же отношеніе къ Суворову найдемъ у Рылеева, говорившаго, что «слава его бледнеетъ, когда вспомнимъ, что онъ былъ орудіемъ деспотизма и побеждалъ для искорененія расцветшей свободы»35.

Еще непримиримее, чемъ къ политическому строю родины, «где стонетъ человекъ отъ рабства и цепей», Лермонтовъ относился къ современному ему обществу, противъ котораго онъ высказался особенно резко въ знаменитой «Думе». Поэтому комедія Грибоедова «Горе отъ ума», тоже бичевавшая современное общество, должна была подействовать на основныя струны души нашего поэта и отразиться въ его творчестве. Однако эти «отраженія» совсемъ не многочисленны; ихъ видятъ обыкновенно въ «Маскараде» — самой совершенной изъ пяти драмъ Лермонтова.

Висковатовъ36, а вследъ за нимъ и Дюшенъ37, полагаютъ, что Лермонтовымъ при созданіи «Маскарада» руководило желаніе написать резкую критику на современные ему нравы — и такое желаніе явилось у него не безъ вліянія «Горя отъ ума». Такимъ образомъ, оба изследователя видятъ вліяніе Грибоедова въ первоначальномъ замысле Лермонтова нарисовать сатирическую картину современнаго ему светскаго общества; къ этому нужно добавить, что краски, которыми пользовался Лермонтовъ, находятъ соответствіе у Грибоедова: пустота и безсодержательность жизни изображаемаго общества, сплетни и интриги, царящія въ немъ, и проч. Кроме, того Дюшенъ считаетъ, что 1 сцена I действія «Маскарада», где Казаринъ характеризуетъ передъ Арбенинымъ отдельныхъ игроковъ, навеяна теми местами «Горя отъ ума», въ которыхъ Чацкій также набрасываетъ рядъ сатирическихъ портретовъ (главнымъ образомъ, сцена 7-я I действія и 5-я II). Это допустимо, хотя сходство здесь лишь въ общемъ литературномъ пріеме, а не въ самихъ характеристикахъ, рисуемыхъ Казаринымъ и Чацкимъ. Только одна изъ характеристикъ въ «Маскараде» — Шприха, несколько напоминаетъ портретъ Загорецкаго въ «Горе». Также вліяніе «Горя отъ ума», можетъ быть, сказалось въ стихе «Маскарада», местами напоминающемъ стихъ Грибоедова.

Обратимся къ вопросу объ отношеніи Лермонтова къ Гоголю.

Лермонтовъ, конечно, читалъ Гоголя, и некоторыя места его произведеній могутъ объясняться этимъ чтеніемъ; такъ два описанія портрета — въ «Княгине Лиговской» и въ отрывке изъ начатой повести 1841 г. (о Лугине), находятъ общую аналогію въ «Портрете» Гоголя, и могутъ считаться реминисценціями изъ этой повести. Дюшенъ указываетъ еще, что эпизодъ «Княгини Лиговской», — о томъ, какъ Печоринъ отыскиваетъ квартиру чиновника Красинскаго, по тону разсказа напоминаетъ обычныя гоголевскія описанія и следовательно можетъ быть объясненъ, какъ результатъ воздействій на Лермонтова великаго русскаго юмориста38. Следуетъ добавить, что въ самой симпатіи Лермонтова къ Красинскому — бедному, оскорбленному Печоринымъ чиновнику, слышатся отзвуки чисто гоголевской жалости къ маленькимъ людямъ.

Въ числе писателей, оказавшихъ воздействіе на Лермонтова, называютъ еще Мерзлякова, который былъ учителемъ поэта въ старшемъ классе университетскаго пансіона и кроме того давалъ ему частные уроки — по русскому языку и словесности. Висковатовъ относитъ на долю вліянія этого профессора-поэта стихотворенія Лермонтова: «Цевница» (1828) и «Панъ» (1829) 39. Действительно, эти стихотворенія, написанныя въ «классическомъ» роде, совершенно необычномъ y Лермонтова, заставляютъ видеть здесь вліяніе уроковъ Мерзлякова, который былъ горячимъ сторонникомъ какъ разъ этого «классическаго» направленія.

Но воздействія этого рода могли итти еще отъ другого поэта — Батюшкова, автора изящныхъ антологическихъ пьесъ. Такъ упомянутая «Цевница» должна быть возводима къ «Беседке музъ» этого поэта: объ этомъ съ несомненностью свидетельствуютъ текстуальныя совпаденія, при чемъ такія, какъ «алтарь и музъ и грацій», «черемухи млечной», ни въ какомъ случае не могутъ быть объяснены случайностью.

Наконецъ, следуетъ упомянуть о Баратынскомъ. Белинскій, разбирая стихотворенія этого поэта, сопоставлялъ его «Эду» съ «Бэлой» Лермонтова; но знаменитый критикъ проводилъ лишь психологическую параллель между героинями обеихъ поэмъ и совсемъ не касался вопроса о вліяніи. И действительно, нетъ никакихъ основаній говорить здесь о воздействіи Баратынскаго на Лермонтова, такъ какъ сходство обоихъ произведеній лишь въ сюжете, притомъ очень отдаленное. Но, разумеется, Лермонтовъ читалъ стихотворенія и поэмы своего старшаго современника, и, можетъ быть, обязанъ ему несколькими стихами и выраженіями. Такъ, известный стихъ «Ветки Палестины» —

«широколиственной главой», вероятно, заимствованъ Лермонтовымъ изъ поэмы Баратынскаго «Переселеніе душъ»:

И вотъ приметенъ кровъ жилой,
Надъ коимъ пальма вековая
Стоитъ, роскошно помавая
Широколиственной главой.

Кроме того, отдельные стихи «Демона» находятъ близкое соответствіе въ «Цыганке», напр. «И лучшихъ дней воспоминанья» — «Минувшихъ дней воспоминанья» и т. д.

И текущая журналистика не осталась безъ отраженій въ творчестве Лермонтова, особенно перваго періода. «Изучая произведенія Лермонтова, — говоритъ П. В. Владиміровъ, — невольно наталкиваешься на выборъ имъ темы и сюжетовъ, если ужъ не говорить о подражаніи, изъ русской журналистики» 40. Приведемъ примеры: въ «Московскомъ Телеграфе» 1830 г. была помещена статья «Панорама Москвы», а въ «Телескопе» 1831 г. стихотвореніе Трилуннаго «Московскій Кремль»; разработку какъ разъ этихъ темъ находимъ y Лермонтова: въ юнкерской школе онъ написалъ сочиненіе «Панорама Москвы» (1833—1834), а къ 1831 г. относится четверостишіе : «Кто виделъ Кремль въ часъ утра золотой»; описанію Кремля посвящена и VII строфа I гл. поэмы «Сашка» (1835—1836). Въ «Библіотеке для чтенія» 1835 г. была напечатана повесть Шидловскаго «Пригожая казначейша»; написанная въ 1837 г. Лермонтовымъ «Казначейша» по содержанію близко напоминаетъ указанную повесть41. Стих. «Дубовый листокъ» (1841) по теме и тону можетъ быть сближено съ стих. М. С. «Оторванный отъ веточки грозой», напечатаннымъ въ «Атенее» за 1830 г. (ч. II, 337).

Приведенный обзоръ вліяній на Лермонтова русской литературы показываетъ, съ одной стороны, что нашъ поэтъ обязанъ ей очень многимъ, а съ другой стороны, что, воспринимая самыя разнообразныя воздействія, онъ не подчинился вполне ни одному изъ нихъ, а шелъ своей дорогой, создавая песни, являющіяся выраженіемъ ему одному принадлежащей сущности.

Переходя къ вопросу объ отношеніи Лермонтова къ западно-европейскимъ художникамъ слова, следовало бы поставить на первое место великаго англійскаго поэта Байрона; однако говорить о немъ мы не будемъ, такъ какъ это служитъ предметомъ особой статьи, а прямо обратимся къ другимъ представителямъ англійской литературы, которымъ нашъ поэтъ обязанъ въ той или другой мере, — Томасу Муру, Вальтеръ-Скотту, Макферсону, Шекспиру и Матюрену.

А. П. Шанъ-Гирей говоритъ, что Лермонтовъ въ 1829 г. «началъ учиться англійскому языку по Байрону и черезъ несколько месяцевъ сталъ свободно понимать его; читалъ Мура и поэтическія произведенія Вальтера Скотта»42. Такимъ образомъ, знакомство Лермонтова съ Томасомъ Муромъ относится къ самой первой поре его литературной деятельности, когда въ воображеніи молодого поэта только что появился неясный, но могучій и обольстительный образъ Демона; и действительно, вліяніе Т. Мура на концепцію Лермонтовымъ этой знаменитой поэмы несомненно. Перу Мура принадлежитъ поэма «Любовь ангеловъ» (The Loves of the angels), написанная на ту же тему взаимной любви ангеловъ и дочерей земли, которая разработана почти одновременно Байрономъ въ его мистеріи «Небо и земля». Рядомъ съ этими англійскими произведеніями следуетъ поставить поэму французскаго поэта Альфреда де-Виньи «Элоа» и смотреть на замыселъ Лермонтовскаго «Демона», какъ на результатъ сложнаго вліянія указанныхъ трехъ произведеній.

Если сравнить «Демона» съ каждымъ изъ нихъ отдельно, то окажется, что наибольшее число совпаденій представляетъ поэма Мура, — только «въ исторіи одного Демона y Лермонтова повторяются подробности печальныхъ любовныхъ исторій трехъ ангеловъ

Мура»43. Укажемъ на некоторыя, наиболее яркія параллели:

1) Первый ангелъ Мура пленился земной девушкой (ее звали Леа), пролетая въ голубомъ небе надъ землею, — такъ же и Демонъ вспыхнулъ страстью къ Тамаре, увидевъ ее во время своихъ блужданій «надъ грешною землей».

2) Второй ангелъ Мура, желая добиться любви красавицы Лилисъ, является ей въ снахъ и виденіяхъ, воспламеняя фантазію девушки и возбуждая въ ней неясныя желанія, — такъ же и Демонъ, прежде чемъ предстать передъ Тамарой, «навевалъ ей золотые сны», вызывалъ въ ней «тоску и трепетъ», «тревожилъ неотразимою мечтой».

3) Третій ангелъ Мура, пролетая, слышитъ чудную игру на лютне своей возлюбленной Намы, — и Демонъ 1-го и 2-го очерковъ почувствовалъ любовь къ монахине подъ вліяніемъ ея пенія и игры на лютне.

4) Второй ангелъ, явившись своей Лилисъ во всемъ блеске небеснаго величія, сжалъ ее въ своихъ объятіяхъ, но пламя, исходившее отъ него, сожгло любимую имъ и любящую его девушку, которая въ моментъ смерти запечатлела на его челе пламенный поцелуй, — такъ умираетъ и Тамара, сожженная «смертельнымъ ядомъ его лобзанья».

Итакъ, несомненно, Лермонтовъ усердно читалъ «Любовь ангеловъ» Мура, и следы этого чтенія отразились и на идее «Демона» и на некоторыхъ эпизодахъ этой поэмы. Но лирика Мура, пронікнутая мирно-грустными, спокойно-меланхолическими настроеніями, мало могла говорить душе нашего поэта, и потому трудно указать на ея отраженія; только небольшое стихотвореніе «Ты помнишь ли, какъ мы съ тобою», первоначально возникшее въ годы пребыванія Лермонтова въ университете и окончательно обработанное имъ въ 1841 г., является простымъ переводомъ стихотворенія Мура «Вечерній выстрелъ» (The evening Gun)44. Вотъ начальныя строки обеихъ пьесъ: y Лермонтова —

Ты помнишь ли, какъ мы съ тобою
Прощались позднею порою?
Вечерній выстрелъ загремелъ,
И мы съ волненіемъ внимали...

У Мура —

Помнишь ли тотъ заходъ солнца,
Последній, который виделъ вместе съ тобою,
Когда мы слышали, какъ вечерній выстрелъ
Раздался надъ сумрачнымъ моремъ. —

Какъ видно изъ приведеннаго выше свидетельства Шанъ-Гирея, Лермонтовъ читалъ Вальтера Скотта въ ранней юности (въ 1829 г.); но и позднее, надо думать, онъ не разъ снова принимался за его романы; по крайней мере, Печоринъ (въ «Герое нашего времени») накануне дуэли съ Грушницкимъ читаетъ романъ «Шотландскіе пуритане» и увлекается его волшебнымъ вымысломъ, — конечно, это говоритъ о томъ, что самъ Лермонтовъ, незадолго передъ этимъ или, можетъ быть, какъ разъ въ этотъ самый моментъ, зачитывался «Пуританами». По мненію Дюшена, Лермонтовъ учился y Вальтера Скотта искусству разсказывать, уменью развивать действіе45; это возможно, но не надо забывать, что учителей y Лермонтова въ этомъ отношеніи было много, и некоторыхъ изъ нихъ онъ ставилъ выше: такъ, въ романахъ Фенимора Купера нашъ поэтъ виделъ больше глубины и художественной цельности, чемъ y Вальтера Скотта46. — Оставило ли чтеніе Вальтера Скотта реальные следы въ творчестве Лермонтова? Еще Шевыревъ указалъ47, что прелестная «Казачья колыбельная песня» своимъ содержаніемъ напоминаетъ подобную колыбельную песенку Вальтера Скотта «Lullaby of an intant chief»; конечно, говорить на основаніи этого сходства о безусловномъ вліяніи здесь не приходится, но оно допустимо: Лермонтовъ могъ заимствовать тему и некоторыя детали содержанія y Вальтера Скотта; однако онъ разработалъ эту тему вполне самостоятельно, въ народномъ стиле, такъ что все стихотвореніе указываетъ на замечательное уменье Лермонтова угадывать народно-поэтическіе мотивы48. — По указанію Спасовича49, въ «Измаиле-бее» есть эпизодъ, дающій аналогію къ одному месту поэмы Вальтера Скотта «Дева озера» (The Lady of the Lake): Измаилъ оказываетъ гостепріимство и защиту русскому офицеру, который жаждетъ убить его, какъ соблазнителя своей невесты (въ лицо они не знали другъ друга); y Вальтера Скотта Іаковъ V также находитъ ночной пріютъ y своего врага Родерика, соблазнившаго любимую имъ девушку. Мы не можемъ согласиться съ Дюшеномъ50, что этотъ эпизодъ въ «Измаиле-Бее» является безполезнымъ для развитія действія, — напротивъ, онъ необходимъ для характеристики Измаила; но, конечно, Лермонтовъ, создавая его, могъ припомнить аналогичное место «Девы озера». Вотъ то немногое y Лермонтова, что можно приводить въ связь съ творчествомъ Вальтера Скотта.

Такъ же мало найдемъ мы въ поэзіи Лермонтова и отраженій знаменитыхъ «Песенъ Оссіана» Макферсона, хотя эти песни должны были уже потому привлекать его вниманіе, что онъ въ ранніе годы считалъ Шотландію своей настоящей родиной и посвятилъ шотландскому барду небольшое стихотвореніе «Гробъ Оссіана» (1830). Чтеніе Лермонтовымъ «Песенъ Оссіана», можетъ быть, сказалось въ его неоконченной поэме «Олегъ»

(1832) — на ея общемъ колорите, мрачномъ и торжественномъ. Кроме того Лермонтовъ въ своихъ стихотвореніяхъ первыхъ летъ нередко говоритъ о тучахъ, луне, осенней природе, а это можетъ указывать, между прочимъ, на Макферсона, предпочтительно останавливавшаго свое вниманіе на этихъ предметахъ51.

Съ Шекспиромъ Лермонтовъ познакомился очень рано и прежде всего, вероятно, по его пьесамъ, ставившимся на русской сцене того времени. Уже въ письме къ М. А. Шанъ-Гирей (1831) онъ «вступается за честь англійскаго драматурга» и утверждаетъ, что Шекспиръ истинно великъ въ «Гамлете», при чемъ приводитъ на память несколько месть изъ этой трагедіи — не всегда точно и правильно, какъ указываетъ Дюшенъ. И съ другой пьесой, «Отелло», Лермонтовъ познакомился тогда же: она ставилась въ Москве въ годы ученья поэта. Интересъ къ Шекспиру не пропадаетъ y него въ теченіе всей его жизни: въ 1840 г. онъ пишетъ бабушке изъ Пятигорска, чтобы она прислала ему полнаго Шекспира по-англійски.

Однако великій англійскій драматургъ не оказалъ сколько-нибудь заметнаго вліянія на Лермонтова изъ пяти драмъ нашего поэта только «Маскарадъ» (въ 1-й ред.) можетъ указывать на Шекспира — именно, на «Отелло». Сходство обеихъ пьесъ заключается въ драматической интриге и группировке фактовъ: и тамъ и здесь ревность вызывается печальной случайностью (въ «Отелло» пропавшимъ платкомъ, въ «Маскараде» утеряннымъ браслетомъ); Отелло убиваетъ невинную и любящую его Дездемону, — Арбенинъ отравляетъ Нину, которая также искренно любитъ своего мужа и все время была ему верна52. Ho ни по основнымъ чертамъ личности главнаго героя (Арбенина), представляющаго одну изъ разновидностей излюбленнаго Лермонтовымъ типа, ни по бытовымъ элементамъ (поэтъ хотелъ нарисовать сатирическую картину светскаго общества) «Маскарадъ» не можетъ быть сближаемъ съ «Отелло» или съ какой другой драмой Шекспира: Лермонтовъ по отношенію и къ этому писателю остался самостоятельнымъ53.

Въ числе англійскихъ авторовъ, оказавшихъ воздействіе на Лермонтова, называютъ еще Матюрена, романъ котораго «Мельмотъ-Скиталецъ» былъ очень популяренъ среди русскихъ читателей того времени и, конечно, былъ известенъ нашему поэту. Въ этомъ романе большую роль играетъ таинственный портретъ Мельмота; Лермонтовъ также разсказываетъ о загадочномъ портрете (въ «Княгине Лиговской» и начатой повести о Лугине), и сравнивая его описанія съ соответствующими страницами y Матюрена, найдемъ несомненное сходство. Выше мы объясняли эти места Лермонтовскихъ произведеній реминисценціями изъ «Портрета» Гоголя; но ничто не препятствуетъ допустить здесь одновременное вліяніе Гоголя и Матюрена54.

Леонидъ Семеновъ указываетъ и на другія аналогіи: въ ряде произведеній Лермонтова монахи и монастырская жизнь рисуются отрицательными чертами («Испанцы», «Вадимъ», «Исповедь» и др.), — такое же отношеніе къ монахамъ нередко встречается и y Матюрена; мотивъ умиротворяющаго значенія природы для поэта, нашедшій выраженіе въ известныхъ стихотвореніяхъ: «Когда волнуется желтеющая нива» и «Выхожу одинъ я на дорогу», найдется и на страницахъ «Мельмота» ; самъ герой этого романа во многомъ напоминаетъ Демона55. Можно ли видеть въ этихъ аналогіяхъ указаніе на зависимость Лермонтова отъ Матюрена? Едва ли, такъ какъ специфически Матюреновскаго здесь ничего нетъ.

Отъ англійской поэзіи перейдемъ къ немецкой, которая также оставила следы въ творчестве Лермонтова: Шиллеръ, Гете:

Гейне и Лессингъ, — имена, которыми справедливо гордится немецкая литература, не разъ вдохновляли и нашего поэта. — Съ поэзіей Шиллера Лермонтовъ познакомился въ ранней юности и нашелъ въ ней близкое и родное своему сердцу: герой Шиллера — гордый и независимый, съ презреніемъ относящійся къ установленнымъ людьми всякаго рода правиламъ и условностямъ, во многомъ соответствовалъ тому образу гордой и могучей личности, который неотступно носился передъ духовнымъ взоромъ мальчика-поэта. И однако увлеченіе Шиллеромъ не могло быть продолжительнымъ, такъ какъ въ его творчестве элементы «мятежа» проявлены недостаточно глубоко и ярко, переплетаясь къ тому же съ элементами чувствительнаго идеализма и даже приторной сентиментальности. Мятежный духъ Лермонтова все время искалъ бурь и битвъ, а Шиллеръ, после юношескихъ боевыхъ произведеній, быстрыми шагами направился по пути примиренія съ Богомъ и людьми.

Поэтому-то, творчество Лермонтова только самыхъ первыхъ летъ (1829—1831) носитъ следы вліянія Шиллера. Къ 1829 г. относятся семь стихотвореній, представляющихъ переводъ или переделку произведеній великаго немецкаго поэта (по академическому изд. №№ 27, 28, 49—53 I тома); причемъ они совершенно лишены тревожной, протестующей окраски. Два изъ нихъ: «Къ Нине» (у Шиллера — «An Emma») и «Встреча» (переводъ двухъ первыхъ строфъ «Begegnung»), говорятъ о любви, которая рисуется въ чувствительно-восторженныхъ тонахъ. Три перевода: «Дитя въ люльке», «Къ***» и «Три ведьмы», кажутся случайными, такъ какъ въ нихъ не чувствуется специфически-лермонтовскаго настроенія. Это настроеніе найдемъ лишь въ стихотвореніяхъ «Баллада» и «Перчатка», которыя разсказываютъ о красавице, легкомысленно или прямо безсердечно относящейся къ страстно любящему ее рыцарю.«Баллада» представляетъ переделку пьесы Шиллера «Taucher», переведенной Жуковскимъ подъ заглавіемъ «Кубокъ»: въ оригинале жестокость по отношенію къ юноше проявляетъ царь, отецъ любимой имъ девушки, въ переделке

Лермонтова — сама красавица. «Перчатка» не представляетъ существенныхъ измененій въ содержаніи своего образца.

Отзвуки поэзіи Шиллера найдемъ мы и въ оригинальныхъ произведеніяхъ Лермонтова техъ же летъ. Такъ, трагедія «Испанцы» (1830) указываетъ на драмы «Разбойники» и «Коварство и Любовь», съ которыми начинающій поэтъ познакомился не только путемъ чтенія, но и со сцены: какъ разъ въ 1830 г. оне ставились въ Москве, съ участіемъ знаменитаго актера Мочалова, и письма Лермонтова содержатъ упоминанія о нихъ. 1-я сцена II действія «Испанцевъ», где изображены пирующіе бродяги въ доме Соррини, съ ихъ бранью, ссорами и грубыми шутками, напоминаетъ сцену 2-го акта «Разбойниковъ». Также отношеніе Альвареца къ Фернандо сходно съ отношеніемъ президента фонъ-Вальтера къ сыну Фердинанду (въ драме «Коварство и Любовь»); кроме того оба молодыхъ героя сходны между собою по своимъ чувствамъ и поступкамъ: Фердинандъ, желая спасти отъ позора любимую имъ девушку, Луизу, грозитъ заколоть ее, а Фернандо изъ того же побужденія на самомъ деле убиваетъ свою возлюбленную — Эмилію. Третья драма Шиллера «Донъ-Карлосъ» оказала, по мненію Висковатова56, вліяніе на поэму Лермонтова «Преступникъ» (1829); но сходство обоихъ произведеній заключается лишь въ сюжете — и то въ самыхъ общихъ очертаніях: любовь пасынка и мачехи вызываетъ вражду между сыномъ и отцомъ; самая же любовь въ изображеніи Лермонтова носитъ жгучій и страстный характеръ, тогда какъ у Шиллера она рисуется более идеальной и платонической. Кроме того неоконченная поэма «Два брата» (1829) можетъ быть сближена по теме съ «Мессинской невестой» Шиллера; Дюшенъ, указывая на это, добавляетъ, что вообще мотивъ вражды между братьями является однимъ изъ излюбленныхъ у Лермонтова (еще поэма «Измаилъ-Бей», драма «Два брата» и друг.) и, можетъ быть, восходитъ къ «Разбойникамъ» Шиллера, где какъ разъ изображена вражда между братьями Карломъ и Францемъ57. Однако это предположеніе французскаго ученаго не можетъ быть принято: говорить о вліяніи, основываясь только на общности поэтическаго мотива, совершенно невозможно. После 1830 г. нельзя указать сколько-нибудь несомненныхъ отраженій поэзіи Шиллера въ творчестве Лермонтова58; видимо, она перестала удовлетворять мятежную душу нашего поэта, который въ это время обращается къ другому источнику — мрачной и гордой поэзіи Байрона.

Поэзія Гете въ общемъ была чужда Лермонтову: полная художественнаго самообладанія, зовущая въ конечномъ итоге (за исключеніемъ разве «Вертера») къ примиренію съ жизнью, — она не могла питать его тревожной и мятущейся души. Но Лермонтовъ читалъ Гете, и следы этого чтенія (правда, немногіе) сказались въ его творчестве. Въ одной изъ его тетрадокъ 1829 г. (Лерм. Муз., III, л. 3 об.) находится начало стихотворенія (всего 8 строкъ): «Забывши волненія жизни мятежной»; это стихотвореніе представляетъ подражаніе известной балладе Гете «Рыбакъ» (Der Fischer), — неизвестно почему, Лермонтовъ не окончилъ этой пьесы и даже зачеркнулъ написанные 8 стиховъ, но отзвуки ея мы найдемъ значительно позднее — въ поэме «Мцыри», именно въ песне рыбки-русалки:

Дитя мое!
Останься здесь со мной;
Въ воде привольное житье:
И холодъ и покой.

У Гете:

Ахъ, если бъ зналъ, какъ рыбкой жить
Привольно въ глубине,
Не сталъ бы ты себя томить
На знойной вышине.

Страница: 1 2 3 4
Примечания
© 2000- NIV