Шувалов С.В. - Влияния на творчество Лермонтова русской и европейской поэзии (страница 3)

Страница: 1 2 3 4
Примечания

Въ этой же поэме можно указать еще одно место, которое, можетъ быть, является тоже реминисценціей изъ Гете:

И милліономъ черныхъ глазъ
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждаго куста.

У Гете («Свиданіе и разлука»):

Und Finsterniss aus dem Gestraüche
Mit hundert schwarzen Augen sah

(«И сотней черныхъ глазъ изъ-за куста смотрела темнота»).

Тогда же было написано Лермонтовымъ стихотвореніе «Горныя вершины», являющееся вольнымъ переводомъ второй части «Wandrers Nachtlied» Гете, которая начинается словами: «Über allen Gipfeln ist Ruh». — Лермонтову, несомненно, былъ знакомъ и «Фаустъ», но эта трагедія не нашла определенныхъ отраженій въ его творчестве; можетъ быть, на нее указываетъ последняя редакція «Демона»: какъ известно, Тамара этой редакціи, несмотря на свое паденіе, спасена, такъ какъ «она страдала и любила, и рай открылся для любви»; эти же страданія и любовь, также повлекшая за собою паденіе, дали райское блаженство и Маргарите. «Божественная правда приняла Тамару въ свою обитель, какъ приняла Маргариту и Фауста», замечаетъ по этому поводу Дашкевичъ59. Кроме того, одно изъ раннихъ стихотвореній Лермонтова «Отрывокъ» (1830), где поэтъ говоритъ о своемъ приближеніи къ природе, несколько напоминаетъ известный монологъ Фауста въ лесу60.

Читалъ Лермонтовъ и третьяго великаго немецкаго поэта — Гейне, съ «Книгой песенъ» котораго онъ былъ близко знакомъ: къ 1840 г. относится переводъ двухъ небольшіхъ пьесъ изъ этой «Книги»: «Сосна» и «Они любили другъ друга». Во второй изъ этихъ пьесъ характерны для уясненія лермонтовскаго настроенія два последнихъ стиха, соответствія которымъ нетъ у Гейне:

И смерть пришла: наступило за гробомъ свиданье,
Но въ міре новомъ другъ друга они не узнали.

Необходимо заметить, что ироническая струя «Книги песенъ» мало могла говорить сердцу нашего поэта, такъ какъ иронія Гейне, колеблющаяся въ довольно широкихъ пределахъ отъ милой, безобидной шутки до ядовитой насмешки, все же легкая и мирная — въ ней нетъ вызова и протеста; а лермонтовская иронія — тяжелая, мрачная, соединенная съ элементами злости и мятежа. Но въ «Книге песенъ», кроме иронической струи, ярко пробивается и другая, чисто элегическая; она могла найти созвучныя струны въ душе Лермонтова, который въ последніе годы своей жизни какъ разъ переживаетъ (и сравнительно часто) мирныя, меланхолическія настроенія. Конечно, трудно доказать, что поэзія Гейне давала опору этимъ новымъ для Лермонтова настроеніямъ; но въ его творчестве последнихъ летъ пьесы мирно-грустнаго характера находятъ аналогію въ «песняхъ» Гейне. Не настаивая на томъ, что здесь имеются несомненныя реминисценціи изъ Гейне, мы все же приведемъ наиболее яркія параллели.

Въ 1837 г. Лермонтовъ пишетъ стихотвореніе «Когда волнуется желтеющая нива», где изображаетъ картины мирной природы и указываетъ на ихъ благотворное вліяніе для своей бурной, страдающей души. Этотъ мотивъ находитъ соответствіе у Гейне — въ пьесе № 98 «Возвращенія на родину»:

Ночь среди чужого края...
Я усталъ и сердце ноетъ.
Но взойдетъ луна блистая
И тревоги успокоитъ.

Картины природы у Гейне другія, но вліяніе ихъ на душу поэта одинаковое. — Стихотвореніе «Выхожу одинъ я на дорогу» относится къ темъ лирическимъ пьесамъ, которыя были лебединою песнью поэта. Въ этомъ удивительно музыкальномъ стихотвореніи можно выделить, между прочимъ, мотивы: 1) природа прекрасна и спокойна, а находящійся лицомъ къ лицу съ нею поэтъ страдаетъ; 2) поэтъ ищетъ забвенья и покоя; 3) онъ и въ этомъ состояніи полнаго безстрастія все-таки желаетъ слышать песнь любви. Все эти мотивы найдемъ мы и въ «Книге песенъ»: первый, напр., въ № 31 «Лирическаго Интермеццо», последніе два, какъ было указано И. М. Болдаковымъ61, въ № 99 «Возвращенія на родину». Въ первомъ стихотвореніи Гейне рисуетъ чудныя картины природы: голубое небо, веютъ ветерки, лугъ пестреетъ цветами, — и все же поэтъ желалъ бы лежать въ могиле. Второе стихотвореніе приведемъ целикомъ, въ переводе М. Михайлова:

Смерть — прохладной ночи тень,
Жизнь — палящій летній день.
Близокъ вечеръ, клонитъ сонъ!
Днемъ я знойнымъ утомленъ.
А надъ ложемъ дубъ растетъ,
Соловей надъ нимъ поетъ...
Про любовь поетъ, и мне
Песни слышатся во сне.

Во второй части этой пьесы даже образы напоминаютъ Лермонтова: дерево (въ переводе неточно — дубъ) и пеніе о любви (только у Лермонтова поетъ просто «сладкій голосъ», а у Гейне более определенно — соловей). — Стихотвореніе «Молитва» («Я, Матерь Божія, ныне съ молитвою»), заключающее въ себе мотивъ молитвы за любимую женщину, находитъ полное соответствіе въ пьесе № 50 «Возвращенія на родину». Только Гейне обращается съ молитвой къ Богу, а не къ Богоматери, какъ Лермонтовъ, но это различіе не существенно, темъ более, что въ «Книге песенъ» есть упоминанія о молитвенныхъ обращеніяхъ и къ Божьей Матери («Освященіе», «На богомолье въ Кевларъ»). Въ стихотвореніи «Ребенку» Лермонтовъ обращается къ ребенку любимой имъ женщины и высказываетъ всю силу и глубину своей грустной любви къ ней. Дюшенъ сближаетъ это стихотвореніе съ пьесой Байрона, «Итакъ, ты счастлива»62; но у Гейне есть стихотвореніе «Къ дочери моей возлюбленной», которое представляетъ более полную аналогію Лермонтовскому. Правда, пьеса Гейне написана въ несколько шаловливомъ тоне, чего нетъ у Лермонтова, но она проникнута въ то же время глубокой грустью и не менее глубокой любовью, — а какъ разъ эти настроенія найдемъ мы и у Лермонтова, съ присоединеніемъ еще мотива: поэтъ желалъ бы узнать, любитъ ли его она.

Можно указать еще на стихотворенія: «Тучи», «Морская царевна» и «Сонъ», заключающія въ себе мотивы, нередкіе въ «Книге песенъ»63, кроме того, Дюшенъ приводитъ въ связь съ лирикой Гейне по настроенію — «Утесъ» и «Нетъ, не тебя такъ пылко я люблю»64, а Леон. Семеновъ сближаетъ стихотвореніе «Смерть» съ стихотвореніемъ Гейне «Сумерки боговъ»65.

Вліяніе четвертаго немецкаго поэта Лессинга видятъ обыкновенно въ трагедіи «Испанцы», сближая ее съ«Натаномъ Мудрымъ». «Въ Лермонтовской драме «Испанцы», — говоритъ Висковатовъ, — старый еврей съ дочкою Ноэми и старухой служанкой — совершенный сколокъ съ Натана Мудраго, его дочери и старой ея няни. У Лермонтова, какъ у Лессинга, подъ конецъ драмы герой ея оказывается братомъ молодой еврейки»66. И другая драма Лессинга «Эмилія Галотти», можетъ быть, сказалась на техъ же «Испанцахъ»: убіеніе Фернандо Эмиліи напоминаетъ закланіе Эмиліи Галотти Одоардомъ (едва ли случайно, что обе героини носятъ одно имя). Мы указывали выше, что этотъ эпизодъ убійства любимой девушки могъ быть навеянъ соответствующимъ местомъ изъ драмы Шиллера «Коварство и Любовь», но здесь возможно сложное вліяніе.

Изъ другихъ немецкихъ поэтовъ следуетъ назвать Цедлица; съ его именемъ связано знаменітое Лермонтовское стихотвореніе «Воздушный корабль», которое представляетъ свободное подражаніе его балладамъ: «Die nächtliche Heerschau» (переведено Жуковскимъ подъ точнымъ заглавіемъ «Ночной смотръ») и «Das Geisterschiff». Последняя баллада и положена Лермонтовымъ въ основу его переделки, первая же отразилась лишь некоторыми деталями. И. М. Болдаковъ признаетъ — и съ этимъ нельзя не согласиться, что Лермонтовское стихотвореніе превосходитъ свой образецъ большей простотой выраженія и отсутствіемъ чрезмерной фантастичности67.

Наконецъ, нельзя не отметить некоторыхъ следовъ вліянія на Лермонтова знаменитаго немецкаго романтика Гофмана. Нетъ сомненія, что нашъ поэтъ читалъ его произведенія, такъ какъ, по словамъ П. Н. Сакулина, «было бы совершенно невероятнымъ предположить, чтобы русскій писатель 30-хъ годовъ не зналъ Гофмана»68. Лермонтова, тяготевшаго ко всему фантастическому, могло привлекать въ немецкомъ романтике огненное воображеніе, «растворявшее действительность въ причудливомъ кружеве образовъ, картинъ, поступковъ, лицъ четвертаго измеренія, появившихся изъ-за «пределовъ предельнаго»69.

Вліяніе Гофмана можно видеть въ описаніи Лермонтовымъ загадочныхъ портретовъ въ «Княгине Лиговской» и начатой повести о Лугине: немецкій писатель не разъ пользуется этимъ образомъ загадочнаго, оживающаго портрета, напр. въ «Эпизоде изъ жизни трехъ друзей», въ разсказахъ «Зловещій гость» и «Ошибка» и въ романе «Элексиръ сатаны». Выше мы указывали, что здесь на Лермонтова, можетъ быть, оказали воздействіе «Портретъ» Гоголя и «Мельмотъ-Скиталецъ» Матюрена; но ведь не исключена возможность сложнаго вліянія; къ тому же названная повесть Гоголя сама можетъ быть возводима къ творчеству техъ же Матюрена и Гофмана. Следуетъ также отметить, что Лермонтовъ, разрабатывавшій въ Печорине мотивъ душевнаго раздвоенія, можетъ быть опять-таки сближенъ съ Гофманомъ неоднократно касавшимся этого мотива («Элексиръ сатаны», «Двойникъ», «Принцесса Брамбилла»). Леон. Семеновъ указываетъ еще, что въ разсказе Гофмана «Счастье игрока» находится эпизодъ, напоминающій «Казначейшу»70.

Изъ даннаго обзора вліяній немецкой литературы можно заключить, что это вліяніе (главнымъ образомъ, Шиллера и Лессинга) падаетъ на самые ранніе годы деятельности Лермонтова; произведеніями же эпохи зрелости онъ очень мало обязанъ немецкому поэтическому генію: несколько превосходныхъ переводовъ — переделокъ изъ Гете, Гейне и Цедлица, отдельныя реминисценціи изъ первыхъ двухъ, а также изъ Гофмана, составляютъ все, что можно привести у зрелаго Лермонтова въ связь съ немецкой поэзіей.

Обратимся къ французской литературе. Французскому языку Лермонтовъ научился въ раннемъ детстве; «платя дань обычаю времени, — говоритъ Висковатовъ, — бабушка старалась сделать для внука этотъ языкъ роднымъ»71; понятно, что и съ французской литературой поэтъ сталъ знакомиться очень рано. Въ упоминавшейся детской тетради 1827 г. мы встречаемъ прежде всего рядъ выписокъ изъ французскихъ писателей Saint-Ange и La Harpe; но интересно, что, прерывая вдругъ выписку изъ последняго, Лермонтовъ пишетъ: «я не окончилъ, потому что окончить не было силъ», и вследъ за этимъ переходитъ къ переписке уже русскихъ произведеній —«Бахчисарайскаго фонтана» Пушкина и «Шильонскаго узника» Жуковскаго.

На основаніи этого Висковатовъ предполагаетъ, что уже 13 летъ мальчикъ-поэтъ отвертывается отъ французской музы, а въ подтвержденіе приводитъ еще слова 16-летняго Лермонтова, что «въ народныхъ русскихъ сказкахъ более поэзіи, чемъ во всей французской литературе»72. Однако этому отзыву следуетъ такъ же мало доверять, какъ и известной заметке о русской литературе, что изъ нея ему нечего заимствовать. Несомненно, что первыя песни Лермонтову пела французская муза; на французскомъ языке писалъ онъ и собственныя стихотворенія; были ли это первые опыты, — мы не знаемъ, но въ той же тетради 1827 г. находятся три листа (правда, вставленныхъ позднее и писанныхъ более зрелымъ почеркомъ), где содержится несколько французскихъ стихотвореній, принадлежащихъ, повидимому, самому Лермонтову.

Эти первыя французскія вліянія скоро сменились другими — русскими, немецкими и англійскими; но и въ юношескіе годы и позднее Лермонтовъ читаетъ французскихъ писателей, и это чтеніе отражается въ его произведеніяхъ — темъ или другимъ поэтическимъ образомъ или мотивомъ. Укажемъ на все сколько-нибудь заслуживающія доверія сопоставленія этого рода.

Шатобріанъ, одинъ изъ блестящихъ представителей поэзіи «міровой скорби», сталъ известенъ Лермонтову очень рано: въ тетради 1830 г. находится следующая заметка73: «Сюжетъ трагедіи. Въ Америке. (Дикіе, угнетенные испанцами. — Изъ романа французскаго «Аттала»)»; изъ этого видно, что начинающій поэтъ собирался драматизировать романъ Шатобріана. Это намереніе осталось невыполненнымъ, но Висковатовъ полагаетъ, что, вместо драмы, на этотъ сюжетъ была написана поэма «Индіанка», о которой упоминаетъ Шанъ-Гирей, считая ее первой изъ Лермонтовскихъ поэмъ74. Къ сожаленію, это произведеніе, сожженное самимъ авторомъ, не дошло до насъ, и судить о томъ, насколько вероятно предположеніе Висковатова, невозможно.

И другой романъ Шатобріана «Рене» былъ, конечно, известенъ Лермонтову: написанная въ 1828 г. поэма «Кавказскій пленникъ» характеромъ своего героя близко напоминаетъ этотъ романъ. Правда, эта близость можетъ объясняться посредничествомъ Пушкина: его «Кавказскій пленникъ» написанъ отчасти подъ вліяніемъ Шатобріана, а Лермонтовъ, какъ мы указывали, переделалъ эту поэму, сохранивъ даже ея заглавіе. Но интересуясь образомъ Пушкинскаго «пленника», Лермонтовъ не могъ не интересоваться и его прототипомъ — Рене, и, разумеется, читалъ романъ Шатобріана. Печальный и скорбный образъ героя этого романа могъ волновать душу нашего поэта, но, какъ справедливо полагаетъ Дюшенъ, аналогичные характеры геніальнаго ученика Шатобріана — Байрона, какъ более родственные Лермонтову, должны были вытеснить прежній образъ75. С. И. Родзевичъ утверждаетъ, что Рене способствовалъ созданію образа Печорина76; но къ этому мненію следуетъ отнестись осторожно, такъ какъ указываемыя изследователемъ сходныя черты — исключительно психологическія, единственная же формальная черта — бегство скучающихъ героевъ изъ Европы — находитъ рядъ аналогій въ другихъ произведеніяхъ, помимо Шатобріановскихъ «Рене» и «Атала».

Следы чтенія Лермонтовымъ Щатобріана могутъ быть указаны еще въ некоторыхъ образахъ и мотивахъ: выраженіе нашего поэта: «Такъ храмъ оставленный — все храмъ, кумиръ поверженный — все Богъ» (оно повторяется въ двухъ стихотвореніяхъ, по академич. изд., I, № 68 и II, № 55), напоминаетъ фразу Шатобріана: «Есть алтари, какъ алтарь чести, которые, будучи покинутыми, все же требуютъ жертвы: Богъ не исчезаетъ потому только, что храмъ его оставленъ»77. Потомъ у Лермонтова встречается два раза образъ чистаго и светлаго американскаго колодца, на дне котораго — ядовитый крокодилъ (въ повести «Вадимъ» и въ «Княгине Лиговской»); тотъ же образъ найдемъ мы и въ романе «Атала». Кроме того Дюшенъ делаетъ еще одно сближеніе: описаніе долинъ Грузіи въ «Демоне» (строфа IV I ч.) напоминаетъ изображеніе Шатобріаномъ береговъ Мешасебе («Атала»); однако это сходство слишкомъ общаго характера, чтобы можно было думать, хотя бы и предположительно, что между «Демономъ» и «Атала» имеется въ данномъ месте генетическая связь78.

Другой французскій романтикъ В. Гюго не могъ воздействовать на интимныя стороны души Лермонтова, такъ какъ и міровоззренія обоихъ поэтовъ и основныя настроенія ихъ творчества далеки другъ отъ друга. Но поэзія Гюго могла привлекать Лермонтова своей любовью ко всему исключительному, необыкновенному, а также своимъ величаво-риторическимъ, вычурнымъ стилемъ, т.-е. теми чертами, которыя характеризовали у насъ романтическую школу Марлинскаго. Отсюда нетрудно заключить, къ какому времени мы должны относить вліяніе Гюго на нашего поэта; это, конечно, первые годы его творчества, когда онъ подчинился до некоторой степени этой школе. И действительно, отраженіе произведеній Гюго въ поэзіи Лермонтова могутъ быть указаны, съ большой долей вероятности, въ періодъ 1830—1832 гг.

Въ трагедіи «Испанцы», какъ было указано выше, нашли отраженіе произведенія немецкихъ писателей — Шиллера («Разбойники», «Коварство и Любовь») и Лессинга («Натанъ Мудрый» и «Эмилія Галотти»); но на эту трагедію также оказалъ воздействіе В. Гюго своей драмой «Эрнани». На последнюю указываютъ следующія совпадающія места: 1) Альварецъ въ «Испанцахъ» говоритъ Фернандо о своихъ знатныхъ предкахъ, при чемъ указываетъ на ихъ портреты (действ. I, сц. 1-я); аналогичный эпизодъ найдемъ въ «Эрнани», где Рюи Гомецъ ведетъ короля Дона-Карлоса къ портретамъ своихъ предковъ; 2) после неудачной попытки убить Соррини Фернандо отказывается отъ своего намеренія и бросаетъ кинжалъ на землю (действ. V, сц. 1-я); также и Эрнани отказывается отъ убійства находящагося у него въ рукахъ Дона-Карлоса; 3) Фернандо въ одежде пилигрима проникаетъ въ домъ Соррини; такимъ же способомъ, переодетый странникомъ, Эрнани приходитъ къ Рюи Гомецу. Кроме указанныхъ эпизодовъ, обе драмы имеютъ и другія общія черты: действіе совершается въ Испаніи; обоими поэтами выдвинутъ яркій и пестрый арсеналъ романтики: ядъ, кинжалъ, убійство и самоубійство; исключительные люди и страсти.

Реминисценціи изъ «Эрнани» можно видеть и въ более позднемъ произведеніи Лермонтова «Бояринъ Орша» (1835—1836): Эрнани проникаетъ ночью въ спальню доньи Соль и предлагаетъ ей уйти съ нимъ въ горы къ удальцамъ-разбойникамъ, его товарищамъ, похожимъ больше на дьяволовъ, чемъ на людей; также Арсеній, находясь ночью въ комнате своей возлюбленной, говоритъ ей, что хочетъ бежать съ нею въ «леса», къ «товарищамъ лихимъ».

Неоконченная повесть «Вадимъ» обнаруживаетъ некоторые следы вліянія романа Гюго «Соборъ Парижской Богоматери»: фигура Вадима обрисована чертами, во многомъ напоминающими Квазимодо — и по внешнему виду и по характеру: оба они — физическіе уроды, испытавшіе насмешки и презреніе со стороны окружающихъ ихъ людей; оба они злы и отвечаютъ людямъ ненавистью; въ сердце обоихъ живетъ исключительное чувство къ женщине — Вадимъ любитъ Ольгу, Квазимодо Эсмеральду, только у последняго любовь носитъ более мягкій характеръ и сопровождается нежностью, которая совершенно несвойственна страстной и ревнивой натуре Вадима.

Сцена, где Вадимъ, думая, что онъ убилъ своего соперника Юрія, предается дикой радости, не находитъ соответствія въ «Соборе Парижской Богоматери», но сходныя съ ней места имеются въ другихъ произведеніяхъ Гюго: «Гансъ Исландецъ» и «Король забавляется»: въ первомъ Гансъ, схвативъ въ свои железныя объятія несчастнаго Спіагидри, подобно Вадиму, дико торжествуетъ; во второмъ Трибуле съ такимъ же чувствомъ попираетъ трупъ Франциска I (какъ онъ ошибочно думаетъ). Однако приведеннаго сходства недостаточно для утвержденія, что здесь мы имеемъ дело съ несомненнымъ вліяніемъ Гюго на Лермонтова.

Въ 1829 г. появился сборникъ лирическихъ пьесъ Гюго — «Восточныя стихотворенія» (Orientales) и онъ не могъ не произвести впечатленія на Лермонтова, любившаго, подобно Байрону и вообще романтикамъ, яркія картины изъ жизни востока, который рисовался въ ихъ воображеніи чудеснымъ, таинственнымъ краемъ, такъ мало похожимъ на окружавшую серую, будничную действительность. Следы этого сборника, по крайней мере, двухъ пьесъ: «Прощаніе съ арабкой» и «Проклятіе», можно указать въ творчестве Лермонтова ранняго періода.

Въ стихотвореніи Лермонтова «Прощаніе» (1830) девушка уговариваетъ молодого лезгинца остаться подъ ея кровлей, обещая ему покой и любовь, но онъ решительно отвергаетъ это предложеніе, такъ какъ не можетъ сказать никому: «люблю», пока не прольетъ крови своего врага. Въ более распространенной обработке найдемъ мы ту же тему въ одномъ изъ эпизодовъ поэмы «Измаилъ-Бей» (строфы 32—36, I ч.): здесь съ аналогичной просьбой обращается къ Измаилу молодая Зара. На эту тему Гюго написалъ стихотвореніе «Прощаніе съ арабкой», где арабка обращается съ прощальнымъ приветомъ къ уезжающему, и въ ея словахъ слышится неподдельная грусть и обещаніе любви:

Ну, садись же! Добрый путь!...
Вспоминай когда-нибудь...
Если жъ, можетъ быть, случится
Ты задумаешь жениться, —
Къ намъ обратно пріезжай
И любую выбирай.

Страница: 1 2 3 4
Примечания
© 2000- NIV