Наши партнеры

Вырыпаев П. А. - Лермонтов: Новые материалы к биографии (часть 2)

Вступление
Часть: 1 2 3 4
Примечания

ЧАСТЬ II

Лермонтов и крестьяне

Тарханы. Слуги и дворовые М. Ю. Лермонтова.
Крестьяне, отпущенные на волю

Мы знаем теперь, что раннее детство М. Ю. Лермонтова протекало в кругу людей, отличавшихся широким кругозором, увлекавшихся театром, музыкой, интересовавшихся историей своей страны, людей, близких к декабристам и передовым деятелям александровского царствования.

Но большую часть своего детства Лермонтов провел в Тарханах, в помещичьей усадьбе, обслуживаемой крепостными крестьянами. Они создавали своим трудом экономическое благополучие помещицы Арсеньевой и ее внука. И с ними неизбежно возникали повседневные взаимоотношения как у Е. А. Арсеньевой, так и у М. Ю. Лермонтова.

Крестьяне не только обрабатывали полевую землю, но и вели хозяйство на усадьбе; из них набирались дворовые.

Общение Лермонтова с крестьянами было постоянным, ежедневным.

Но как раз о жизни крепостного люда, окружавшего Лермонтова с детства, до сих пор мы знали очень мало.

Все наше представление о тарханских и кропотовских крестьянах обычно исчерпывалось общими замечаниями о тяжелой народной доле, основанными на художественных произведениях поэта.

В биографии М. Ю. Лермонтова больше внимания уделялось немке Х. О. Ремер, гувернеру-французу Ж. Капэ, англичанину Винсону.

О жизни крепостных и дворовых Е. А. Арсеньевой и М. Ю. Лермонтова мы знаем мало потому, что сами они не писали писем, не вели дневников, в большей части были неграмотны. Только в ревизских сказках можно найти замечания писаря, в церковных метрических книгах краткие пометки священника о какой-либо семье или отдельном человеке, или узнать из судебного дела содержание показаний крестьянина, записанных с его слов.

Менее надежный источник, требующий документальной проверки, — устные рассказы старожилов о семьях и событиях, чем-либо поразивших воображение современников.

Детские и отроческие годы М. Ю. Лермонтова меньше всего нам знакомы и до сих пор еще слабо изучены, хотя именно в детстве закладывается характер человека.

Вот почему так важно знать, с кем жил и встречался в ранние годы М. Ю. Лермонтов.

Сведения о каждом новом лице, соприкасавшемся с М. Ю. Лермонтовым, приближают нас к более полному пониманию его наследия, к уяснению его симпатий и антипатий. Думается, сведения о простых людях особенно будут важны потому, что все творчество поэта проникнуто уважением и любовью к простому человеку.

Лермонтов имением никогда не управлял, но люди в имении ему были хорошо известны. Для него были реальными, живыми людьми Никанорка, Матюшка, Андрей, Степан, Дарья, Абрам, упоминаемые в письмах Арсеньевой к внуку, а также дворовая семья Летаренковых, которым он дал отпускную.

Возникновение села Тархан относится к началу XVIII века, когда приближенный Петра I служилый человек Михайло Аргамаков получил по своей челобитной «пустопорожние» земли по берегам реки Милорайки, входившие тогда в Саранский уезд. Эти земли он отдал в приданое за своей дочерью Анной Михайловной, вышедшей замуж за Якова Долгорукова. К этому периоду и относится название села «Долгоруково», так его именовали первоначально в церковных книгах. А затем село стали называть Никольское-Яковлевское: Никольское — по престолу в церкви, Яковлевское — по имени владельца, Якова Петровича Долгорукова.

В 1762 году Анна Михайловна Долгорукова продала имение Нарышкиным1, которые увеличили его крепостное население за счет крестьян из своих владимирских имений.

Нарышкины держали крепостных на оброке, и, чтобы добыть для помещика нужную сумму денег, крепостные крестьяне кроме хлебопашества еще занимались «скупкою в других селениях меда, воска, сала, дегтя, овчин и продавали по торгам и на ярмарках», т. е. «тарханили»2. Мелкие торговцы подобного рода назывались «тарханами».

В частном обиходе и в церковных книгах конца XVIII века все чаще и чаще село называли Тарханами. Постепенно это название вытеснило старое наименование села — Никольское-Яковлевское и вошло в официальные документы, тем более что новые владельцы — Арсеньевы — не препятствовали этой перемене.

Арсеньевы приобрели Никольское-Яковлевское 13 ноября 1794 года за 58 000 рублей серебром3. Имение было записано на имя Елизаветы Алексеевны, потому что деньги на покупку пошли из ее приданого. Все хозяйственные распоряжения по имению, все бумаги в присутственные места шли от ее имени.

Новая владелица перевела крестьян с оброка на барщину. Крестьяне должны были работать три дня на себя, три дня на господ, обрабатывая и свою, и барскую землю. Перевод крестьян на барщину позволял помещику усиливать эксплуатацию и таким образом увеличивать доход от имения. Но «тарханить» крестьяне не перестали. Арсеньева поддержала их, открыв базар в селе.

У Михаила Васильевича Арсеньева своей доли в Тарханах не было, если не считать одиннадцати душ дворовых, купленных им в разное время. В Елецком же уезде Орловской губернии у отца были обширные владения. Его ожидало, как нам теперь стало известно, порядочное наследство, но сам он его не получил, оно досталось дочери и жене.

Одиннадцать душ дворовых, числившихся за Михаилом Васильевичем, после его смерти Елизавета Алексеевна записала за собой4, а из сорока восьми ревизских душ, переведенных из Орловской губернии в 1811 году, за малолетней дочерью Марией Михайловной она оставила только шестнадцать дворовых, а остальных записала на свое имя5: в качестве дворовых — двенадцать душ и крестьян, посаженных на пашни, — двадцать душ.

Таким образом, Мария Михайловна Лермонтова в Тарханах владела только шестнадцатью душами дворовых, после ее смерти доставшихся в наследство М. Ю. Лермонтову6.

Опекуном этого имущества М. Ю. Лермонтова был назначен Афанасий Алексеевич Столыпин — брат Елизаветы Алексеевны, который от себя дал доверенность на управление дворовыми Михаила Юрьевича Степану Ивановичу Рыбакову — приказчику Арсеньевой7.

Рыбаков платил за дворовых Лермонтова подати, подавал о них сведения в присутственные места, следил за их поведением и работой.

Семьи дворовых М. Ю. Лермонтова лучше всего рассматривать в полном составе. Только тогда можно сделать какие-то замечания об их жизни и установить, свидетелями каких событий в имении они были. Возраст дворовых взят из ревизской сказки 1834 года.

В дворовой семье Вертюковых старшим был Мелентий, 48 лет, его жене Аграфене было 52 года. Младший брат Мелентия — Николай — умер в 1830 году, оставив после себя жену Устинью Артемьеву 35 лет и двух сыновей: Ивана 15 лет и Павла 9 лет. В этой же семье жила теща Николая — Акулина Иванова 66 лет8.

Из этой семьи Лермонтов взял с собой на Кавказ, когда был сослан в Тенгинский пехотный полк в 1840 году, Ивана, Николаева сына, которому в то время шел 21-й год. Иван Вертюков исполнял обязанности конюха и кучера. Он привез с места дуэли тело своего господина и был на его похоронах 17 июля 1841 года. Ивана Вертюкова допрашивали о дуэли Лермонтова с Мартыновым9. В записанных от него показаниях сказано, что он, Иван Вертюков, привез тело своего господина в 10—11 часов вечера на квартиру. Ездил он к месту дуэли с

Ильей Козловым, слугой Мартынова, которого послал Глебов*, но о ссоре своего господина с Мартыновым он ничего не слышал и показать по этому делу ничего не может. Грамоту он не знал. После смерти Лермонтова Иван Вертюков возвратился в Тарханы и привез Е. А. Арсеньевой вещи внука.

После долгих хлопот Елизавете Алексеевне удалось добиться разрешения на перевоз тела М. Ю. Лермонтова из Пятигорска, где он был первоначально похоронен, в Тарханы.

Как видно из документа, разрешающего провоз тела и выправленного в Чембаре 12 февраля 1842 года, Иван Николаевич Вертюков был в числе тех, кого Арсеньева послала за останками Михаила Юрьевича. Кроме него в этом документе значатся Андрей Иванов Соколов (дядька поэта) и Иван Абрамов Соколов.

Вскоре они отправились в Пятигорск. Пробыли там пять дней. Гроб с телом Лермонтова вырыли из могилы, запаяли в свинцовый ящик и на лошадях повезли в Тарханы.

Вот как об этом рапортовал пятигорский квартальный надзиратель городской управы: «Согласно предписанию оной Управы 22 сего марта за № 373 и приложенному при оной предложению здешнего окружного начальника от 22 того же марта за № 487 частной управе, последовавшему об отправлении, с высочайшего разрешения, тела умершего Михаила Лермонтова и погребенного в Пятигорске, в поместье бабки его Арсеньевой. Таковое тело сего числа по вырытии из могилы при бытности медика, засмолении деревянного гроба и запаянии в свинцовый сдано мною присланным для сего помещицей Елизаветой Арсеньевой дворовым людям Андрею Соколову, Ивану Соколову и Ивану Вертюкову, для доставления куда следует и выпроводил таковое за окрестность города благополучно. О том частной управе с возращением выше предписанного предложения г. окружного начальника честь имею донести.

Марта 27 дня 1842 г.

Квартальный надзиратель Мурашевский»10.

Трое дворовых людей Лермонтова 25 дней везли тело своего господина в родные Тарханы. Проехали они

1300 верст. Путь их пролегал по Кавказской губернии (ныне Ставропольский край) через Георгиевск, Ставрополь, Пещанокопскую почтовую станцию; по области Войска Донского (ныне Ростовская) через Батайск, Новочеркасск, Усть-Бузулукскую, Михайловскую станции; по Воронежской губернии через Новохоперск, Таволжанскую, Тагайскую станции, Шинкость; по Тамбовской губернии через Вязовую, Сампур, Кирсанов, а в пределах Пензенской губернии они проехали через Сентяпино, Поим, Чембар в Тарханы11. В Чембаре они были 21 апреля, а 23 апреля 1842 года М. Ю. Лермонтов вторично был погребен в фамильном склепе Арсеньевых в Тарханах. Об этом доносил пензенскому губернатору чембарский исправник Москвин12.

Останки М. Ю. Лермонтова были погребены в часовне рядом с могилой матери и деда. Е. А. Арсеньева воздвигла над могилой поэта памятник из черного мрамора; на лицевой стороне его под позолоченным лавровым венком надпись: «Михайло Юрьевич Лермонтов», на левой стороне: «Родился 1814 года, 3 октября» справа: «Скончался 1841 года, 15 июля». Все три памятника (деда, матери и Михайла Юрьевича) обнесены невысокой железной оградой. Купол часовни украшен росписью, на которой изображен Саваоф в окружении херувимов и у его подножия — архангел Михаил с пылающим мечом. В основании купола надпись: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав».

Склеп, в котором находится гроб М. Ю. Лермонтова, имеет в длину 2,2 метра, в ширину 1,2 метра, высота его 1,7 метра, своды у него полукруглые. Свинцовый гроб четырехгранной призматической формы, расширен к головной части. Длина гроба 1,8 метра, ширина в головной части 0,7 метра, в ногах — 0,63 метра. Крышка гроба плоская13.

Фамильный склеп Арсеньевых находится в центре села, в 20 метрах от сельской церкви. В 1843 году церковь и часовня были обнесены кирпичной оградой, на устройстве которой работали все крепостные села.

После смерти Лермонтова Иван Николаевич Вертюков жил в Тарханах с братом и матерью. Женат он не был.

Вторая семья дворовых М. Ю. Лермонтова носила

Иллюстрация:

Памятник на могиле М. Ю. Лермонтова в Тарханах.

Фотография Н. Н. Павлова. фамилию Летаренковы. В ней было шесть человек. Глава семьи Иван Петров умер в 1830 году. Григорию, старшему сыну Ивана, было 38 лет, его сыну Николаю 5 лет, второму сыну Ивана — Дмитрию — 30 лет, его жене Матрене Михайловой — 29 лет, их сыну Андрею — 13 лет14.

В 1835 году Е. А. Арсеньева ждала приезда внука в отпуск. Она писала Лермонтову: «...домашних лошадей шесть, выбирай любых, пара темно-гнедых, пара светло-гнедых

Иллюстрация:

Часовня, в которой похоронен М. Ю. Лермонтов.

Фото Г. Д. Смагина (1918 г.). и пара серых. Но здесь никто не умеет выезжать лошадей. У Матюшки силы нет. Никанорка объезжает купленных лошадей, но я боюсь, что нехорошо их приездит. Лучше, думаю, тебе и Митьку кучера взять». «Митька кучер» — это дворовый Дмитрий Иванов Летаренков.

В семье Летаренковых шестилетним мальчиком Лермонтов крестил Андрея, сына Дмитрия. Для крестьянской семьи было особой честью, когда господин соглашался стать крестным отцом ребенка. Втайне лелеяли дворовые надежду, что крестный отец, став взрослым, будет более снисходителен к крестьянину и его родным. И действительно, из семьи Летаренковых М. Ю. Лермонтов дал отпускную Григорию и его сыну Николаю.

Глава третьей семьи дворовых Лаврентий Васильев умер в 1823 году. В семье жила дочь Лаврентия Анна 47 лет. Старшему сыну Лаврентия Кириллу и жене его Пелагее Тимофеевой было по 38 лет, их дочери Акулине — 14 лет. Антону — второму сыну Лаврентия было 33 года, его жене Аксинье — 25 лет и их дочери Варваре — 10 лет.

Из документов видно, что вся эта семья была отпущена М. Ю. Лермонтовым на волю. Когда это произошло, выяснить пока не удалось. Но в одной из церковных записей за 1849 год читаем: «...невеста вольноотпущенная господином Лермонтовым Варвара Антонова первым браком — 25 лет (это та самая Варвара, которой в 1834 году было 10 лет. — П. В.), поручители по невесте: села Тархан вольноотпущенные господином Лермонтовым дворовые люди Кирилл Лаврентьев и Николай Григорьев»15.

В просмотренных нами документах мы не нашли мужчин — вольноотпущенных госпожи Арсеньевой. Девушки иногда отпускались при выходе замуж; например, в 1834 году была отпущена Марфа Васильева, вышедшая замуж в соседнее село Кевдо-Мельситово.

Лермонтов же отпускал своих дворовых целыми семьями. Вот почему среди крестьян бытовали предания о Лермонтове как человеке гуманном, добросердечном, как об их заступнике и милостивце.

Известно, что в помещичьих семьях встречались иногда верные слуги, преданные всей душой своим господам и не представлявшие себе жизни отдельно от господ. Таков слуга Гринева — Савельич в повести Пушкина «Капитанская дочка». Такими же чертами Лермонтов наделил слугу Ивана в драме «Люди и страсти», слугу молодого Палицына в романе «Вадим». «...Уж Федосей тебя не оставит; где ты, там и я сложу свою головушку; бог велел мне служить тебе, барин; он меня спросит на том свете: служил ли ты верой и правдой господам своим (...) прикажи только, отец родной, и в воду, и в огонь кинусь для тебя... уж таково дело холопское» («Вадим», т. VI, стр. 83).

Прообразом для этих верных слуг послужил Лермонтову его дядька Андрей Иванович Соколов. В биографии М. Ю. Лермонтова ему отводилось весьма скромное место. Между тем его роль в жизни поэта значительна, и он заслуживает гораздо большего внимания, чем ему уделялось до сих пор.

Андрей Иванович Соколов родился в 1795 году. Молодость его прошла в селе Васильевском Елецкого уезда Орловской губернии (ныне Липецкой области). До 1816 года он был дворовым Александра Васильевича Арсеньева (дяди Марии Михайловны Лермонтовой). Потом Арсеньев подарил его маленькому Лермонтову16. С двухлетнего возраста Михаил Юрьевич поступил на попечение Андрея Ивановича, который заботился о нем на протяжении всей его жизни. Своей преданностью Лермонтову он заслужил уважение не только самого Михаила Юрьевича, но и всех его друзей и родственников. Об Андрее Ивановиче с уважением отзывались Святослав Раевский и Аким Шан-Гирей, который писал, что Андрей Иванович был у Лермонтова «кассиром... действовавшим совершенно бесконтрольно». А С. А. Раевский пытался передать через Андрея Ивановича черновик своих показаний Лермонтову, когда они оба были арестованы за стихи на смерть Пушкина. Причем в своей записке С. А. Раевский называет дядьку Лермонтова по имени и отчеству, что было не принято у дворян в отношении слуг. Это свидетельствует и об уважении и доверии к Андрею Ивановичу друга Лермонтова и о том, что Андрей Иванович был в курсе событий жизни своего господина. «Андрей Иванович, — пишет Раевский, — передай тихонько эту записку и бумаги Мишелю. Я подал эту записку министру. Надобно, чтобы он отвечал согласно с нею, и тогда дело кончится ничем». Но записка и бумаги к А. И. Соколову не попали, так как Раевский доверил их передачу одному из сторожей и пакет был перехвачен. Только Андрею Ивановичу было разрешено посещать в заключении Лермонтова, и он приносил ему обед, завернутый в серую оберточную бумагу, на которой Лермонтов сажей и спичками написал стихи «Когда волнуется желтеющая нива», «Кто б ни был ты, печальный мой сосед» и др.17.

В Москве и Петербурге Андрей Иванович находился неотлучно при Лермонтове. В 1832 году он был в Тарханах,

Иллюстрация:

Запись в метрической книге, свидетельствующая об отпуске
М. Ю. Лермонтовым крестьян на волю. видимо, с каким-то поручением Арсеньевой, а может быть, и М. Ю. Лермонтова. Вместе с Лермонтовым Андрей Иванович приезжал в 1835 году в отпуск из Петербурга в Тарханы. Арсеньева жила тогда в Тарханах. В марте 1836 года Лермонтов вернулся на службу в сопровождении своего неизменного дядьки.

На долю Андрея Ивановича выпала грустная обязанность: доставить из Пятигорска останки своего питомца, которого он нежно любил и почитал за его поэтический талант.

В 1843 году Андрей Иванович получил вольную, был приписан к пензенскому мещанству, но доживал свой век в Тарханах, в отдельном флигеле, недалеко от барского дома.

Оставаясь на усадьбе, Андрей Иванович продолжал работать. Недолгое время после смерти Степана Ивановича Рыбакова он управлял имением, пока Афанасий Алексеевич Столыпин не прислал нового управляющего И. Горчакова, оставившего по себе в народе недобрую славу.

Любовь Андрея Ивановича к М. Ю. Лермонтову поражала всех, кто когда-либо встречался и разговаривал с ним. Вот как об этом рассказывал Прозин в 1867 году в «Пензенских губернских ведомостях» (№ 50):

«На дворе, в ста шагах от дома, построен маленький флигелек, где давно уже проводит свои грустные дни бывший слуга Лермонтова, дряхлый, слепой старик, когда-то всей душой преданный поэту, о котором одно воспоминание до сих пор приводит в волнение все его престарелое существо. Если вы спросите у него, помнит ли он своего барина? — Андрей Иванович привстанет с своего места и весь задрожит. Он хочет говорить, но слова мешаются, он не в силах выразить вам все, что в один раз желал бы передать вам. «Портрет, — усиливается он произнести, — портрет»... и несет показать вам сделанный масляной краской снимок лица, чей образ ему так мил и дорог».

Андрей Иванович умер в 1875 году в возрасте 80 лет и погребен в Тарханах18. До конца своих дней он хранил как дорогие реликвии вещи М. Ю. Лермонтова. Благодаря ему часть этих вещей сохранилась до наших дней и была передана в музей. Это шкатулка орехового дерева с бронзовой отделкой, эполеты корнета с одной звездочкой, чувяки сафьяновые с серебряным позументом черкесской работы, купленные Лермонтовым на Кавказе19.

Семья Андрея Ивановича также жила в Тарханах. По ревизским сказкам известно, что в 1834 году были живы его отец Иван Емельянов, которому в то время было 69 лет, и мать Улита Федорова, ей было 70 лет. Там записана была также и его жена Дарья Григорьевна 38 лет. Их единственная дочь Любовь умерла в 1821 году.

Жена Андрея Ивановича, Дарья Григорьевна, была ключницей у Елизаветы Алексеевны. О ней Арсеньева писала внуку в 1835 году: «...Скажи Андрею, что он давно к жене не писал, она с ума сходит, все плачет, думает, что он болен. В своем письме его письмо положи. Купи что-нибудь Дарье. Она служит мне с большой привязанностью...»

Дарья Григорьевна происходила из семьи Куртиных, о которых сохранилось предание, что их предок из села Курты был выменен на собаку помещиком Нарышкиным. В памяти народа Дарья Григорьевна, жена Андрея Ивановича, живет как сварливая, жадная, мелочная женщина.

Такой она выведена под собственным ее именем в драме Лермонтова «Люди и страсти». Когда Лермонтов жил в Царском Селе после окончания юнкерской школы, при нем находились «повар, два кучера, несколько лошадей и экипажи». Повар Петр Алексеевич, будучи пьяным, ударил своего господина, за что был немедленно отправлен домой в Тарханы. Лермонтов его не наказал. Но Е. А. Арсеньева, отправляя повара в Тарханы, дала предписание управляющему высечь Петра Алексеева розгами и отправить в деревню Михайловку пасти скот. Наказание розгами редко применялось в Тарханах, и вот почему это событие и имя повара остались в народной памяти.

Ревизские сказки 1834 года свидетельствуют, что такой человек был среди дворовых. Отцу его Алексею Михайлову было в то время 65 лет, матери Неониле Михайловой — 57 лет, самому Петру — 24 года и его младшему брату — 21. Жил он в Тарханах вплоть до того времени, когда Лермонтов взял его в Петербург.

Всего за Лермонтовым было записано 8 семей дворовых, в которых числилось 16 душ мужского пола. Из них, как мы видим, и набиралась личная прислуга М. Ю. Лермонтова.

Дворовые Е. А. Арсеньевой. Солдаты
и ополченцы. Приказчик и писарь.
Слухи о восстании декабристов

Кроме своих дворовых М. Ю. Лермонтов знал также и дворовых бабушки. Жили они здесь же на усадьбе, рядом с барским домом, в тесной людской, в теплушках при скотных дворах, при кухне. Их дети бегали тут же около людской.

Жизнь дворовых была наполнена тяжелым трудом и мало чем отличалась от жизни крепостных. Дворовые своего хозяйства не имели. Все их рабочее время принадлежало помещику. Они обязаны были содержать в порядке барские сады, парк, цветники, ухаживать за барским скотом, прясть лен и шерсть и ткать полотно для помещика и для собственных нужд.

Они же обслуживали непосредственно помещика в качестве лакеев, горничных, поваров, прачек и т. д.

Для дворовых помещик устанавливал месячину, то есть определенное количество продуктов на каждого человека, которые отпускались из барских запасов. Пища дворовых была простая: хлеб, горох, толокно, разные крупы. Разносолов не полагалось. Продуктов выдавалось ровно столько, чтобы поддерживать дворовых в рабочем состоянии. Запасов у них не было.

Лермонтов близко соприкасался с дворовыми, знал, где живут, видел, как они одеваются, как в редкие часы отдыха развлекаются. В отрывке «Я хочу рассказать вам» мы находим отголосок этих наблюдений: «...Среди двора красовались качели; по воскресеньям дворня толпилась вокруг них, и порой две горничные садились на полусгнившую доску, висящую меж двух сомнительных веревок, и двое из самых любезных лакеев, взявшись каждый за конец толстого каната, взбрасывали скромную чету под облака; мальчишки били в ладони, когда пугливые девы начинали визжать, — и всем было очень весело. Надо заметить, что качели среди барского двора — признак отечески-доброго правления...» (т. VI. стр. 192). Далее рассказывается, как горничные девушки приходили шить и вязать в детскую под наблюдением няни, которой было поручено в имении женское хозяйство.

Девушки развлекали барчонка сказками о волжских разбойниках, и «...его воображение наполнялось чудесами дикой храбрости и картинами мрачными и понятиями противуобщественными...» (т. VI, стр. 193).

В 1820 году освятили домовую церковь Марии Египетской, построенную на месте прежнего дома Е. А. Арсеньевой20. Сельская церковь за ветхостью была сломана. И церковные требы выполнялись в домовой церкви не только для жителей Тархан, но и для прихожан окружающих сел: Подсота, Дерябихи, Апалихи, Михайловки. В праздничные дни на усадьбе было большое скопление народа.

К церковнослужителям священнику Алексею Афанасьевичу Толузакову и дьякону Ивану Иевлеву Арсеньева благоволила. Своему внуку она разрешила окрестить двоих детей у дьякона21. Это благоволение распространилось даже на семью расстриженного за пьянство и сосланного в монастырь священника Федора Макарьева. Его старшие дочери Екатерина и Надежда жили в Тарханах до выхода замуж. А младшая, десятилетняя Марья, была взята Арсеньевой в дом, где и находилась до 1824 года.

В жизни села церковнослужители играли тогда видную роль. После восстания декабристов, когда слухи о скором даровании воли крестьянам широкой и грозной волной разлились по всей стране, во многих селах Пензенской губернии крестьяне вышли из повиновения помещикам. Из деревни в деревню, от села к селу ходили отставные солдаты и разносили письма, содержащие обещания дать свободу крестьянам. Их писали сами же солдаты.

Недалеко от села Тарханы с такими письмами ходили по селам Нижне-Ломовского и Пензенского уездов солдаты Гусев, Соколов, Самойлов, крестьяне Волосатов, Чарыков и другие22.

В доме Самойлова из Нижнего Ломова полицейские нашли письмо. В нем много вымышленного и фантастического, но это лишь говорит о том, что искры восстания дворянских революционеров разожгли в сознании народа пламя ненависти против самодержавно-крепостнической империи Николая I.

Народ окружил декабристов ореолом славы, как мучеников, принявших смерть за народное дело. В письме, найденном у Самойлова, особенно выделены слова безвестного декабриста, якобы сказанные им самому царю во время допроса: «...что посеете, то и уродится, а что сожнется, то измолотится, а молоченное смелется и будет мука». За гордый и смелый ответ декабрист якобы тут же был расстрелян.

В Чембарском уезде пищу для слухов о восстании на Сенатской площади давало еще и то обстоятельство, что в рядах декабристов, пострадавших за свои убеждения, были трое чембарцев: И. Н. Горсткин и два брата Беляевых, знакомые Арсеньевой, соседи по имению. Всего же декабристов из Пензенской губернии было арестовано десять23.

Слухи эти так переполошили помещиков, что для искоренения их в Пензу был послан адъютант его величества полковник Строганов. Многие тогда были арестованы, но, несмотря на полицейские гонения и репрессии, слухи о воле и растущих волнениях передавались из уст в уста.

Иллюстрация:

Домовая церковь и дом на усадьбе Е. А. Арсеньевой.

Рисунок Рудкевича (1842 г.)

Такую картину распространения слухов о крестьянских волнениях во времена Пугачева Лермонтов воссоздал в повести «Вадим»:

«...слуги, расположась под навесом, шепотом сообщали друг другу разные известия о самозванце, о близких бунтах, о казни многих дворян, и тайно или явно почти каждый радовался...» («Вадим», т. VI, стр. 50).

Николай I, напуганный растущими волнениями крестьян, в 1826 году издал манифест, которым запрещал распространять слухи и писать просьбы под угрозой расправы. Этот манифест читали в домашней церкви Арсеньевой местные священники Алексей Толузаков и Иван Иевлев. Лермонтов слушал этот манифест у себя в церкви вместе с прихожанами каждое воскресенье.

Случайно сохранившееся секретное предписание Чембарского земского суда тарханским священникам вскрывает их неблаговидную роль:

«Июня 8 дня 1826 года.
Чембарского земского суда.
с. Тархан. Священникам.

Ведение:

Препровождаемый при сем экземпляр с высочайшего его императорского величества манифеста в 12 день мая состоявшийся, благоволите в каждое воскресение и в каждый праздничный день оный читать в церкви в течение шести месяцев внятно и вразумительно, дабы каждый хорошо вразумился.

О разглашателях ложных слухов или толков, коль скоро вы кого заметите, тотчас о нем известите (фамилия неразборчива. — П. В.), который по вашему объявлению имеет долг взять под стражу и представить к суду для поступления с ним по всей строгости законов»24.

Церковнослужители, тесно связанные с полицейским аппаратом, конечно, выполняли эту роль доносчиков.

В делах консистории есть сведения о том, что тарханские священники частенько пьянствовали. Возможно, именно поэтому Лермонтов рано потерял уважение к служителям культа. Его юношеская драма «Испанцы», написанная в 1830 году, содержит резкие выпады против бесчеловечности церковных догм и против их носителей. В одном из стихотворений, вписанном в альбом Саши Верещагиной, Лермонтов писал:

Так, я помню, пред амвоном
Пьяный поп отец Евсей,
Запинаясь, важным тоном
Поучал своих детей;
Лишь начнет — хоть плачь заране...
А смотри, как силен враг!
Только кончит — все миряне
Отправляются в кабак25.

Теперь обратимся к жизни дворовых самой Е. А. Арсеньевой.

Наиболее близкой к барыне была семья управляющего имением, или приказчика. Начиная с 1811 года, приказчиком у Арсеньевой был Абрам Филиппович Соколов. Алексей Емельянович Столыпин, отдавая Абрама дочери Елизавете Алексеевне, хотел облегчить ей трудности в управлении имением. Соколов был грамотен, у Арсеньевой Соколов прослужил в приказчиках 21 год, вплоть до своей смерти. Поручив дела приказчику, Арсеньева в 1827 году уехала в Кропотово, в Москву на длительное время.

Арсеньева ценила преданность и расторопность Абрама

Филипповича и в знак особого уважения к его семье разрешала своему внуку крестить у них детей. А сына Абрама Ивана Лермонтов взял к себе камердинером, когда в 1841 году последний раз поехал на Кавказ.

Мы не располагаем материалами о личных качествах Абрама Филипповича Соколова. Но Лермонтов в «Вадиме» и в «Странном человеке» создал малопривлекательный образ приказчика. В «Вадиме» приказчик носит фамилию Соколов. Можно думать, что Лермонтов воссоздал какие-то реальные черты тарханского управляющего.

Управитель Абрам Филиппович Соколов жил на усадьбе в отдельном флигеле, и Лермонтов, конечно, знал его семью, в которой в 1827 году кроме Абрама 56 лет была его жена Прасковья Ивановна 49 лет, дочь Серафима 19 лет, сыновья: Петр 16 лет и Иван 13 лет. В семье Соколовых жил и их зять Ефим Яковлев Шерабаев 36 лет, его жена Екатерина Абрамова 24 лет, и у них дети: Прасковья 7 лет, Раиса 4 лет и Дионисий (крестник Лермонтова) 1 года26. Сын управляющего Иван Абрамович, как говорилось выше, был камердинером Лермонтова на Кавказе в 1841 году. В день убийства Лермонтова он был со своим господином в Железноводске, но Лермонтов к месту дуэли его не взял. На следствии Иван показал, что ничего не знал о готовящейся дуэли.

Вместе с Андреем Ивановичем Соколовым и Иваном Николаевичем Вертюковым Иван Соколов привез гроб с телом Лермонтова из Пятигорска в Тарханы.

После смерти Лермонтова Иван Абрамович жил в Тарханах. От него и от других дворовых, которые ездили в Пятигорск в 1842 году, распространились рассказы о том, как они везли гроб Михаила Юрьевича. Эти рассказы, дополненные народной фантазией, дошли до наших дней.

Зять управителя Ефим Яковлев Шерабаев был переведен в Тарханы из деревни Масловки Орловской губернии в 1810 году. Женился он в 1818 году 28 лет (редкий случай такой поздней женитьбы. — П. В.) на 16-летней дочери приказчика Екатерине Абрамовне. Он дожил до глубокой старости. О нем старожилы рассказывали, как он в молодости возил свою госпожу на коляске.

Иллюстрация:

В дороге.

Рисунок М. Ю. Лермонтова, карандаш (1832—1834 гг.).

Эти рассказы записал и опубликовал П. К. Шугаев в журнале «Живописное обозрение» за 1898 год (№ 25).

«Елизавету Алексеевну почти всегда возили вместо лошадей, которых она боялась, крепостные лакеи на двухколеске, наподобие тачки, и возивший ее долгое время крепостной Ефим Яковлев нередко вынимал чеку из оси, последствием чего было то, что Елизавета Алексеевна нередко падала на землю, но это Ефим Яковлев делал с целью из мести за то, что Елизавета Алексеевна в дни его молодости не позволяла ему жениться на любимой им девушке, а взамен этого была сама к нему неравнодушна. Он не был наказуем за свои дерзкие поступки, что крайне удивляло всех обывателей села Тархан».

В семье Ефима Шерабаева Лермонтов крестил еще одного сына — Петра.

В 1850 году новый владелец Тархан Афанасий Алексеевич Столыпин всю семью Шерабаева перевел в Саратовскую губернию.

Другим зятем управителя был дворовый Василий

Фролов 23 лет, женатый на дочери Абрама Евлампии 21 года.

Аким Павлович Шан-Гирей в воспоминаниях о Лермонтове писал: «...На плотине с сердечным замиранием смотрели, как православный люд стена на стену сходился на кулачки, и я помню, как раз расплакался Мишель, когда Василий-садовник выбрался из свалки с губой, рассеченной до крови».

Кулачные бои обыкновенно происходили на масленичной неделе. Начинались они после обеда и заканчивались, когда начинало темнеть. Посмотреть «кулачки» приходили все жители села, в том числе и господа, и их дети. Аким Павлович тогда жил в Тарханах, и хотя был моложе Лермонтова почти на 5 лет, но хорошо помнил «кулачки».

Садовник Василий — это дворовый Арсеньевой Василий Фролович Шушеров, зять управляющего имением. Мальчики его хорошо знали, встречаясь с ним в саду. Потом, в 1850 году, его перевели в Саратовскую губернию в село Новые Тарханы, на реке Чардым.

В 1835 году Арсеньева в письме к внуку сообщала, что у «Матюшки сил нет объезжать купленных лошадей». Матвею Артемову Хохлунову в то время было 46 лет, но для господ он по-прежнему оставался «Матюшкой», известным Лермонтову именно с таким прозвищем.

П. К. Шугаев писал: «Елизавета Алексеевна, урожденная Столыпина, была не особенно красива, высокого роста, сурова и до некоторой степени неуклюжа, а после рождения единственной своей дочери, Марии Михайловны, т. е. матери поэта, заболела женской болезнью, вследствие чего Михаил Васильевич сошелся с соседкою по тарханскому имению госпожою Мансыревой и полюбил ее страстно, так как она была, несмотря на свой маленький рост, очень красива, жива, миниатюрна и изящна. Это была резкая брюнетка, с черными, как уголь, глазами, которые точно искрились; она жила в своем имении селе Онучине... в 10 верстах на восток от Тархан. Муж ее долгое время находился в действующей армии за границей, вплоть до известного в истории маскарада 2 января 1810 года, во время которого Михаил Васильевич устроил для своей дочери Машеньки елку. Михаил Васильевич посылал за Мансыревой послов с неоднократными приглашениями, но они возвращались без всякого ответа, посланный же Михаилом Васильевичем самый надежный человек и поверенный в сердечных делах, первый камердинер Максим Медведев, возвратившись из Онучина, сообщил ему на ухо по секрету, что к Мансыревой приехал со службы ее муж и что в доме уже огни потушены и все легли спать. Мансыреву ему видеть не пришлось, а вследствие этого на елку и маскарад ее ожидать нечего».

Мы решили разыскать Максима Медведева среди дворовых Арсеньевых. Установить реальность этой личности нам помогли ревизские сказки и исповедальные ведомости в церковных книгах.

Семья Максима Лазарева Медведева в 1827 году была многочисленной. Кроме жены Лукерьи Тимофеевой (вторая жена Максима Медведева, ей было 35 лет) у него было три сына: Еким 30 лет, Нефед 21 года и Федор 3 лет; и три дочери: Александра 15 лет, Пелагея 10 лет и Марфа 8 лет. До 1825 года семья Максима Лазарева Медведева жила в селе Тарханы. При заселении новой деревушки, названной Михайловкой, Арсеньева переселила туда Максима Лазарева с семьей, назначив его в новой деревне надсмотрщиком.

Его дочь Марфа дожила до глубокой старости. Она много рассказывала о жизни М. В. Арсеньева и М. Ю. Лермонтова. Непонятно было, откуда она могла так близко знать жизнь господ Арсеньевых и Лермонтовых, когда вся ее сознательная жизнь прошла в Михайловке, в 10 верстах от господского дома. Однако все объясняется очень просто. Отец Марфы, Максим Медведев, был камердинером у Михаила Васильевича Арсеньева. Он был на четыре года моложе своего господина. Михаил Васильевич доверял Максиму, и он, безусловно, хорошо знал жизнь семьи Арсеньевых, а впоследствии и Лермонтовых.

Слышала Марфа Максимовна от своего отца и рассказы о детстве маленького Лермонтова. И из желания казаться к нему ближе называлась его няней, хотя в действительности была на четыре года моложе его.

Вся семья Максима Лазарева Медведева в 1850 году была переведена в Саратовскую губернию. Только Марфа Максимовна осталась жить в Михайловке. Она в это время была уже замужем за Тимофеем Тимофеевичем

Коноваловым. Вот один из ее рассказов о Лермонтове:

«Вышел однажды Мишенька на балкон, а в селе-то избы по-черному топились. Он и спрашивает: «Почему дым через крыши идет? Я видал, как дым через трубы идет, а тут через крыши». Рассказали ему. Тут он и пристал к бабушке: «У тебя своя кирпишна (кустарного типа кирпичный завод. — П. В.), дай мужикам кирпичей на печки». Ну, бабка его любила. Мужикам кирпичей дали, сложили печки с трубами. До крестьян-то Мишенька добрый был»27.

Удалось разыскать сведения и о дворовом Арсеньевой, о котором она писала в 1835 году: «Никанорка объезжает купленных лошадей, да боюсь, что нехорошо их приездит». Никанор Петрович Коновалов, которому в 1835 году было 24 года, был сыном вдовы Евдокии Тимофеевой 56 лет.

Знакомство с семьями крепостных крестьян позволило нам установить, что многие из них служили в регулярной армии и в ополчении как раз в то время, когда шла война с Наполеоном и на Бородинском поле решалась судьба России.

Отслужив положенный срок, вернулись на родину Егор Леонтьев, взятый в солдаты в 1802 году, Иван Григорьев, взятый в 1808 году, Петр Иванов (дворовый Лермонтова) и Дмитрий Федоров Шубенин, оба они были взяты в 1810 году. Дмитрий Федорович Шубенин после возвращения проживал в семье Л. А. Шубениной, кормилицы Лермонтова.

В рядах пензенского ополчения, отличившегося в битвах под Лейпцигом, Дрезденом, Магдебургом и Гамбургом, были и крепостные из Тархан.

В первом эскадроне конного полка служили вахмистр Степан Рыбаков, писарь Прокофий Усков, брат Ускова конник Иван, Никифор Шашин, Иуда Ижов, а в пехотном полку — Иван Федоров Шубенин, родственник кормилицы Лермонтова, Абакум Васильев, Яков Андреев, Василий Иванов28.

Отправляя ополченцев, помещик обязан был их обуть и одеть. Каждый ополченец получал две холщовые рубашки, их носили навыпуск и ворот завязывали тесемкой, двое портов из синего холста без карманов, пояс их был на гашнике, то есть на шнурке, штаны из домотканого сукна, два шейных платка, шапку, двое сапог, одни суконные онучи и одни льняные портянки, полушубок и чапан (широкая одежда из домотканого сукна, надевалась на полушубок и обычно подпоясывалась кушаком).

Ополченцы возвратились на родину в 1815 году. Мы перечислили только тех, кто остался в живых. Но «не многие вернулись с поля», а остальные сложили свои головы за отчизну и на русской земле, и на чужбине.

Можно представить себе, сколько рассказов принесли домой и солдаты, и ополченцы. С каким вниманием слушали их односельчане, для которых устные рассказы участников были единственным источником сведений об Отечественной войне, о героических подвигах, совершенных русскими людьми в борьбе с врагами. События эти долго продолжали волновать умы и сердца как участников войны, так и их односельчан.

Нужно ли удивляться тому, что М. Ю. Лермонтов, родившийся в 1814 году, так хорошо знал подробности Бородинского боя, проникся духом, владевшим его участниками. Он видел этих участников, он слышал их рассказы не где-нибудь, а у себя на усадьбе.

О многих эпизодах Бородинского сражения Лермонтов, конечно, слышал от брата бабушки — Афанасия Столыпина.

Доблесть Афанасия Алексеевича засвидетельствована одним из его современников: «Наш батарейный командир Столыпин, увидев движение кирасиров, взял на передки, рысью выехал несколько вперед и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью, цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнем расстроить противника и тем подготовить успех нашим кирасирам... Под Столыпиным была убита лошадь»29.

В семье Шан-Гиреев тоже не раз, вероятно, говорили об Отечественной войне, о Бородине.

Интерес к этой теме возник у Лермонтова рано, еще в 16-летнем возрасте он написал на эту тему первое стихотворение «Поле Бородина».

Талант М. Ю. Лермонтова был оплодотворен тесным общением с простым народом. Это общение помогло ему понять историческую роль народных масс в победе России над Наполеоном, оценить их готовность к подвигу, веру в свои силы, жертвенность и стойкость. Ни чтение книг, ни общение с родными не могли бы ему дать такого глубокого понимания души русского народа.

От бывалых русских солдат усвоил он простую русскую речь. Беседовал он с ними и в детстве: они ведь жили рядом с барским домом. Но особенно много разговоров могло быть в 1836 году, когда М. Ю. Лермонтов приехал из Петербурга в отпуск в Тарханы. О подвиге русского народа в Отечественную войну вспоминали в это время в связи с приближавшейся 25-й годовщиной Бородинского сражения. Лермонтов обратился к тем, кто в детстве забавлял его рассказами о боях и походах, и теперь, возобновив разговоры об этом, взглянул на все другими глазами.

Вернувшись из победоносных походов, солдаты и ополченцы продолжали оставаться крепостными и по-прежнему работали на господ. Так, вахмистр Первого конного полка Степан Иванович Рыбаков по возвращении продолжал выполнять обязанности дворового. Жил он с семьей на усадьбе. У них с женой Евгенией Лазаревной в 1827 году было трое детей: Петр 6 лет, Федор 3 лет и только что родившийся Валериан. Все трое были крестниками М. Ю. Лермонтова. Валериана крестили 13 февраля 1827 года. Значит, в это время Арсеньева с Лермонтовым были еще в Тарханах.

В 1832 году Степан Иванович Рыбаков стал управляющим в имении Арсеньевой. Его имя упоминается в письмах Арсеньевой к внуку: «...Мое присутствие здесь необходимо. Степан прилежно смотрит, но все, как я прикажу, то лучше». Умер Степан Иванович Рыбаков в 1848 году.

Оставался дворовым и другой участник заграничных походов — писарь Прокофий Усков. С братом Иваном они вернулись домой в Тарханы в 1816 году и жили после этого опять на усадьбе со своими семьями.

С этого времени Прокофий Федотович бессменно работал в имении писарем в течение 30 лет.

Он составлял ревизские сказки на дворовых и крепостных крестьян, за своих господ писал тексты деловых бумаг: доверенностей, отпускных свидетельств, отчетов. О крестьянах знал каждую мелочь, потому что за неграмотных писал прошения или объяснения по какому-либо событию, случившемуся в крепостной семье, расписывался в суде за неграмотных. Его речи были свойственны все особенности народного говора, его рассказы изобиловали характерными оборотами, принятыми в народном быту. Можно не сомневаться, что М. Ю. Лермонтов в свой приезд в Тарханы в 1836 году встречался с Прокофием Федотовичем и разговаривал с ним не только по хозяйственным делам, но касался и других тем, в том числе военных и бытовых.

Прокофий Федотович Усков, конечно, знал прозвище каждой крестьянской семьи и в разговоре со своими господами упоминал о них. От него и от управляющего Степана Ивановича Лермонтов и Арсеньева знали крестьянские семьи по их прозвищам.

По подозрению в поджоге крестьянского двора привлекался к суду Иван Яковлев Калашников. В своих показаниях, подписанных Прокофием Федотовичем, он отразил особенности народного говора, характерного для данной местности30.

«Иваном меня зовут, Яковлев сын, по прозванию Калашников, от роду имею 18 лет», «был на жатве», «десятая ярманка», «на пашне до сумерек», «ударили сполох», «приезжал оттоль по вечеру», «место тесноватое», «показую сущую правду», «парился в печке», «сгорел анбар», «вчерась», «отколь пошел», «ставила хлебы», «напоследок захотела дознаться». Подобные выражения можно встретить и в художественных произведениях Лермонтова в прямой речи мужиков и дворовых.

Но язык Лермонтова — тема специального исследования, в данном случае нам только хочется подчеркнуть, что общение Лермонтова сначала с дворовыми ребятишками, а затем с крепостными, знакомство с их бытом прибавило красок его поэтической палитре. Народные обороты русской речи, пословицы, поговорки, загадки были для Лермонтова родными, он впитал их с самого раннего детства. У Лермонтова не было русской няни, как у Пушкина, о чем он сожалел; но ее вполне заменили люди, окружавшие его: Андрей Иванович Соколов, Степан Иванович Рыбаков, Иван Абрамович Соколов, Прокофий Федотович Усков, Никанор Коновалов, Дарья Григорьевна Соколова и Лукерья Алексеевна Шубенина. Он запомнил их говор, и потом народная речь зазвучала в его произведениях, в «Песне про купца Калашникова», в «Странном человеке», «Вадиме», в лирических стихотворениях

— «Атаман», «Бородино», «Колыбельная» и др.

Из знакомой тарханской среды Лермонтов брал имена и фамилии своих героев и даже старался иногда отразить в речи крестьян особенности тарханского «окающего» говора: дворового у помещика Палицына в романе «Вадим» зовут не Алеша, а Олеша Шушерин. У Арсеньевой был дворовый с фамилией Шушеров. Приказчика в этом романе зовут Матвей Соколов, а у Арсеньевой управителя звали Абрамом Соколовым. Одно из главных имений Алексея Емельяновича Столыпина в Симбирской губернии называлось Палицыно. Это село лежало на пути движения пугачевских отрядов. В романе «Вадим» фамилия помещика Палицын и село его называется Палицыно. Тоже, видимо, не случайно возникла фамилия купца Калашникова.

Лермонтов чутко прислушивался к каждому народному слову. В этом отношении очень интересен вариант исторической песни о татарском нашествии, записанный и переработанный М. Ю. Лермонтовым: «Что в поле за пыль пылит». В песне есть такие строки:

Он заставил ее три дела делать:
А первое дело гусей пасти,
А второе дело бел кужель прясти,
А третье дело дитя качать.

(«Песнь», т. II, стр. 239).

Слово «кужель», кроме как в Тарханах, больше нигде в соседних селах не встречается, его до нашего времени можно было слышать в разговорной речи А. И. Кормилицыной (78 лет).

Семья кормилицы Лермонтова — Лукерьи Алексеевны Шубениной — занимает особое место. Ее потомки доныне гордятся своей родоначальницей. Члены этой семьи хранят предания о М. Ю. Лермонтове и его бабке Е. А. Арсеньевой. Их в селе называют не по фамилии, а по прозвищу — Кормилицыны.

Лукерье Алексеевне Шубениной было 29 лет, когда ее взяли в кормилицы к маленькому внуку Е. А. Арсеньевой. К этому времени у нее уже было четверо детей: Степан 5 лет, Прасковья — 4, Анна — 3 и Татьяна — ровесница М. Ю. Лермонтова и его молочная сестра, умершая в раннем возрасте. В 1818 году у Лукерьи Алексеевны родился сын Василий, которого ошибочно считали молочным братом Лермонтова31.

Михаил Юрьевич называл свою кормилицу «мамушкой». И ребенком, и уже будучи взрослым, он часто бывал в ее семье и относился к ней по-родственному.

«Мамушка» Лукерья Алексеевна пережила своего питомца на 10 лет. Умерла она в 1851 году, 65 лет от роду. В своих рассказах детям и внукам она создала обаятельный образ поэта.

Свекор Лукерьи Алексеевны Василий Григорьевич Шубенин хорошо помнил пугачевское восстание: ему было во время восстания 30 лет. Документально установлено, что пугачевские отряды останавливались в Малиновом лесу и в соседних селах: Языкове, Тархове, Полянах, Калдусах.

Много рассказывал о Лермонтове младший сын Лукерьи Алексеевны — Василий Иванович, умерший в 1905 году. Он был на четыре года моложе Лермонтова, много слышал о нем от матери и сам хорошо помнил, как Михаил Юрьевич приходил к ним в дом. Рассказы Василия Ивановича передавала его внучка и правнучка кормилицы Татьяна Григорьевна Чуглина:

«О Михаиле Юрьевиче могу рассказать, что помню со слов родных. Кормила его моя прабабушка Лукерья Алексеевна. Подрос когда, то часто, говорят, из имения к ней приходил. А уж совсем большой стал, на лошадях ездил, на хороших. Сам росту был среднего, в плечах широкий. Лицо смуглое, но приважеватое, хорошее.

Чистоту любил. Дедушка Василий сказывал, что три сорочки на день менял. Для народа был жальливый. Крестьян жалел, и его крестьяне любили. Помер когда, жалели. Обиды от него никому не было. Все-то улыбается, все смеется. Не фрельный был, простой. С большим большое говорит, с малым — малое. Все его любили. Он обещал мужикам землю отдать и рощу Долгую. Дедушка Василий говаривал: «Был бы жив Михаил Юрьевич — весь свет был бы под нами». Михаил Юрьевич отдал крестьянам Моховое болото, и все время мы это болото косили. Добродушный был Михаил Юрьевич. Бывало, приедет к кормилице в гости и для всех и чужих-то ребятишек кульки конфет привезет».

Трудно было бы понять антикрепостническую направленность творчества Лермонтова, тему народного подвига в Отечественной войне 1812 года, весь пафос его поэзии, в которой наряду с ненавистью к так называемому

«большому свету» таилась безграничная любовь к простому человеку, сочувствие к его тяжелой доле, если бы мы не знали о близости поэта к народу. При его любознательности, рано развившемся уме не мог он пройти равнодушно мимо жизни простых людей. Его интересовала их работа, поведение, обычаи и обряды, песни и сказки, словом, весь их жизненный уклад. И все, что Лермонтов узнавал о жизни крестьян, влияло на формирование его личности, на его взгляды и мироощущение, на круг его идей и размышлений, на всю творческую эволюцию поэта.

Крестьянская община. Система управления.
Заклад тарханского имения.
Семьи, подвергавшиеся наказанию.
Господская усадьба

Господская усадьба была отделена от села канавой и валом, и по сей день еще заметными, хоть и значительно сглаженными временем.

В селе жили крепостные крестьяне, обрабатывавшие землю. Крестьянские дома, крытые соломой, располагались по обоим берегам речушки Милорайки, в середине села перехваченной плотиной. На южной стороне было еще два коротких ряда домов, отходивших под прямым углом от главного порядка.

В доме обычно была одна комната, третью часть которой занимала печь. Печи во многих домах делались глинобитные. В опалубку нужных размеров засыпалась глина, и ее набивали деревянными чекмарями (большой дубовый молоток). Печное отверстие делалось при помощи опалубки, которую потом выжигали. Трубы и шестка у печки не было. Топили по-черному: весь дым шел в избу. Для его выхода вверху делали волоковое оконце под потолком. Над челом печи укреплялась полка, называемая грядой. На ней сушили лучину, онучи, а когда топилась печь, иногда обжаривали сваренную и очищенную от кожуры картошку32, которую потом называли «с гряд жареная». Характерная фраза иногда употребляется и теперь в речи местных жителей (Е. В. Рыбакова), но смысл ее уже утрачен.

Дома освещались лучинами, приготовляемыми из дубовых чурбаков, которые запаривались в печке. Когда дуб размягчался и делался вязким, его щепали на лучины, а потом их сушили на гряде. Лучину укрепляли в светце, под которым ставилось корытце с водой, и туда падали угольки. Кто-нибудь следил, чтобы лучина не гасла.

В избе вдоль стен тянулись лавки. Спали на них, а также на печи и на полатях, которые устраивались высоко, под потолком.

В переднем углу обычно был киот, или кивот, — открытый шкаф, украшенный резьбой, поставленный на лавку, в нем — иконы.

Над входной дверью вбивали деревянные колки, на них мужчины вешали шапки. Около двери на колках висела одежда и лошадиная сбруя. Сажа покрывала толстым слоем стены избы. Все было пропитано запахом дыма. Полы в избах делали глинобитные. Печь клали, немного отступая от стены. Чуланчик за печью называли (и сейчас еще называют) казенкой. В нем держали теленка или поросенка. Зимой в избе ставили колоду, или пересек, чтобы кормить корову. Конюшен и теплых хлевов не было. Избы рубились из круглого леса. Около избы был крытый соломой навес, сарай, хлев, невдалеке погреб, крытый соломой в виде шалаша. Ближе к гумну ставили амбар для зерна. На гумне, расположенном в конце усадьбы, строили плетневую половню и овин (сооружение для сушки снопов перед молотьбой).

В романе «Вадим» Лермонтов писал: «...Вдоль по берегу построены избы дымные, черные, наклоненные, вытягивающиеся в две линии по краям дороги...» («Вадим», т. VI, стр. 16). И дальше: «...Миновали темные сени... и осторожно спустились на двор... собаки на сворах лежали под навесом... Когда они миновали анбар и подошли к задним воротам, соединявшим двор с обширным огородом, усеянным капустой, коноплями, редькой и подсолнечниками и оканчивающимся тесным гумном, где только две клади, как будки, стоя по углам, казалось, сторожили высокий и пустой овин, возвышающийся посередине, то раздался чей-то голос...» («Вадим», т. VI, стр. 67).

Всего у Е. А. Арсеньевой было 4038 десятин земли, в это количество входили луга, леса, выпасы и неудобные для обработки земли.

В пользовании крестьян находилось 1870 десятин пашни. Крестьяне пользовались землей на общинных началах. Земля делилась на равные участки по числу тягловых единиц в семье. Система севооборота как на крестьянской, так и на барской земле была трехпольная: пар, озимое, яровое. Сеяли рожь, овес, просо, гречиху, чечевицу, горох. Обрабатывали землю крестьяне примитивными орудиями: деревянная соха, борона, коса, серп, цеп. Сеяли вручную, разбрасывая семена из кузова или севальника.

В крестьянской тарханской общине было 134 двора. Землю в паровом клину и яровом делили довольно часто.

В барском поле было такое же количество пахотной земли, как и у крестьян, и крестьяне обязаны были обрабатывать ее. Обычная барщина была трехдневной. Но на деле выходило, что на господ работали больше трех дней, особенно в горячую страдную пору, и потому свою землю обрабатывали часто по праздникам и по ночам.

Урожай убирали вручную. Снопы с поля свозили на телегах и складывали в скирды сзади огорода, на гумнах. Барский хлеб скирдовали возле риги — так назывался большой сарай, где молотили снопы в ненастье. Молотьба обычно производилась осенью и зимой. Это был тяжелый, изнурительный труд. Работали от зари до зари и летом и зимой. А достатка в семьях не было.

Особенно тяжело было в неурожайные годы. Не оставалось семян на посев, и поля пустовали. Повсеместно тогда стали строить так называемые магазины для хранения запаса семян. В имении Арсеньевой семян засыпали с каждой ревизской души по 4 гарнца (32 фунта, или 12,8 кг) ржи и 2 гарнца (16 фунтов, или 6,4 кг) ярового хлеба. Всего было засыпано, например, в 1838 году за 600 душ 37 четвертей и 4 четверика ржи и 18 четвертей, 6 четвериков ярового. (В четверти — 512 фунтов, или 202,8 кг; в четверике — 64 фунта, или 23,1 кг).

За 16 душ дворовых М. Ю. Лермонтова его доверенный засыпал в этом же году 1 четверть ржи и 4 четверика ярового хлеба33.

Крестьяне свою долю семян отдавали в «гамазей» сами, ответственность же за необходимое количество страхового семенного фонда лежала на помещике.

Но обнищание деревни задержать было нельзя. Население быстро увеличивалось. За 30 лет, начиная с

1800 года, оно выросло в 1,5 раза, дошло до 615 ревизских душ. Земли же у крестьян не прибавилось, и урожаи оставались прежними.

Тарханские крестьяне получили облегчение после смерти Е. А. Арсеньевой. Новый владелец, Афанасий Алексеевич Столыпин, переселил в Саратовскую губернию, в Чардым, на новые земли в 1850 году около 200 душ — 34 семьи, оставив в Тарханах прежнее количество крестьян, 427 ревизских душ34.

Столыпин заботился о своих интересах: сделать имение более доходным и заселить новые земли. Но и тарханские крестьяне выиграли от этого: у них увеличился земельный надел на ревизскую душу. Перед реформой 1861 года в Тарханах по сравнению с соседними селами был наивысший надел — 4 десятины в каждом поле на ревизскую душу, а излишки 326 десятин от крестьянской общины в 1861 году были отрезаны в пользу помещика, владельца Тархан А. А. Столыпина.

Порядок в имении Арсеньевой поддерживался как мерами экономического принуждения, так и страхом наказания. Система управления крестьянской общиной была такова: барыня, управляющий, сход, старшина, сотские.

Глухое недовольство и возмущение бесправным положением и растущей нуждой с годами становились все сильней и сильней.

Арсеньева пользовалась правом помещиков ссылать недовольных в Сибирь или отдавать в солдаты. Некоторые отчаянные головы бежали из родных мест. Но и у нового хозяина они находили то же принуждение, терпели ту же нужду.

Применялись в имении и другие меры наказания, сопровождавшиеся унижением человеческого достоинства.

Лермонтову все это хорошо было известно. Уже в 14 лет он задумывался над тяжелой долей простого люда и свой гневный протест выразил в таких строках:

...Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несется укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!..
Друг! Этот край... моя отчизна!

(«Жалоба турка», т. I, стр. 49).

Недетская горечь звучит в этих словах. Юный поэт задумывался не только о тяжкой доле народа, но и о родине.

...И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскует...

(«Монолог», т. II, стр. 65).

Ревизские сказки хранят сведения о семьях, которые в имении Арсеньевой в разное время подверглись наказаниям: ссылались на поселение, продавались на сторону или вне очереди сдавались в солдаты.

В 1835 году был продан соседнему помещику Ф. И. Турнеру дворовый Лукьян Михайлов с малолетним сыном Валерианом. Причина, побудившая Арсеньеву продать Лукьяна, нам неизвестна. Но Лермонтов, приехавший в отпуск в Тарханы, об этом знал. Еще недавно продавали людей на ярмарках, как скот. Запрещение об этом вышло лишь в 1808 году, но запрета продавать из дому не было. Е. А. Арсеньева в 1835 году продала П. А. Коханову Корнила Семенова Колосова с четырьмя сыновьями в возрасте от 6 до 16 лет.

Другим наказанием была ссылка на поселение. Ссылали и семьями, и в одиночку. Якова Степанова сослали в Сибирь в 1824 году. Ему было уже 57 лет. Жена и дети остались в Тарханах. Сослали в Сибирь и Герасима Матвеева Малькова, а отец и брат остались в родном селе.

В 1824 году из многочисленной семьи Демида Михайлова сослали за какую-то вину внука его Матвея Герасимова. Ему был 21 год. Вместе с Матвеем в том же 1824 году сослали Арефия Семенова 51 года с двадцатилетним сыном Иваном.

Отдачу в солдаты сам рекрут и его родные переживали как величайшее несчастье: служба длилась 25 лет, и солдат возвращался уже инвалидом.

Обычно в солдаты отдавали молодых. Но в имении Е. А. Арсеньевой был случай, когда отдали в солдаты 36-летнего Анисима Матвеева Медведева, оставив на произвол судьбы его восьмилетнего сына Василия. Видно, тяжко провинился Анисим перед барыней или управляющим.

В 1828 году был сдан в рекруты единственный восемнадцатилетний сын Максима Антонова Иван. Обычно «одинцов» в солдаты не брали. Но барыня отдачей в

Иллюстрация:

Крестьянин под деревом.

Рисунок М. Ю. Лермонтова, чернила (1832—1834 гг.). солдаты наказала сына Максима, который до 1825 года числился в бегах. В 1825 году в возрасте 46 лет бежал Михаил Григорьевич Рыбаков, оставив взрослых сыновей и внуков, всего девять человек. Видимо, не сладко жилось ему в родном селе. В 1828 году бежал из имения Наум Григорьев 21 года, оставив в Тарханах жену и престарелую мать.

Какому наказанию подверглись остальные семьи бежавших и сами бежавшие, возвращенные в имение, нам неизвестно. Но о наказании Фадея Дмитриева, бежавшего в 1819 году и потом возвращенного, мы знаем по заявлению Е. А. Арсеньевой, обратившейся в Чембарский земский суд с просьбой наказать Фадея за побег из имения и за фальшивый отпускной билет. Суд приговорил Фадея Дмитриева к пятидесяти ударам плетьми35.

Наказание плетьми и розгами, как и повсеместно, было обычным в помещичьих имениях Чембарского уезда. Картины дикого произвола помещиков Лермонтов верно изобразил в драме «Странный человек» в рассказе мужика:

«Сечет, батюшка, да как еще... за всякую малость, а чаще без вины. У нее управитель, вишь, в милости. Он и творит, что ему любо. Не сними-ко перед ним шапки, так и нивесь что сделает. За версту увидишь, так тотчас шапку долой, да так и работай на жару, в полдень, пока не прикажет надеть, а коли сердит или позабудет, так иногда целый день промает <...>».

«Раз как-то барыне донесли, что дискоть, «Федька дурно про тея говорит и хочет в городе жаловаться!» А Федька мужик был славной; вот она и приказала руки ему вывертывать на станке... А управитель был на него сердит. Как повели его на барский двор, дети кричали, жена плакала... вот стали руки вывертывать. «Господин управитель», — сказал Федька, «что я тебе сделал! Ведь ты меня губишь!» — «Вздор», — сказал управитель. Да вывертывали, да ломали... Федька и стал безрукой. На печке так и лежит да клянет свое рождение» («Странный человек», т. V, стр. 235).

Приехав в 1835 году в Тарханы, Елизавета Алексеевна обратила внимание на неугодное ей поведение молодых вдов и девушек. 16 октября она писала внуку в Петербург:

«...Девки, молодые вдовы замуж не шли и беспутничали, я кого уговорила, кого на работу посылала и от 16 больших девок 4 остались и вдова. Все вышли замуж. Иную подкупила, и все пришло в прежний порядок...»

Можно подумать, что Арсеньева печется о нравственности «больших девок» и молодых вдов, которых она почти не знала, живя большую часть времени в Москве и Петербурге. Но на самом деле она была заинтересована в экономической стороне дела. Ей важно было увеличить количество брачных пар. Новые семьи будут обложены тяглом, то есть известной суммой платежей, и барщиной. Чем больше в имении ревизских душ (крепостных людей мужского пола, попавших в перепись, за которые помещик обязан был платить государству подушный налог), тем выше была его стоимость. Отсюда стремление помещиков женить молодых людей и выдавать девушек замуж как можно раньше, не позволять девушкам засиживаться в отцовском доме, препятствовать им выходить на сторону. Чтобы выйти замуж в другое село, надо было получить разрешение барыни или управляющего и иметь на руках отпускное свидетельство. В силу этого большинство браков в Тарханах совершалось внутри своего села. Большинство семей состояли между собой в родстве.

Свадьбы за редким исключением справлялись осенью. Это тоже примечательный факт, продиктованный экономическими соображениями: летом свадеб не было. Венчание происходило в церкви на усадьбе Арсеньевой. В сохранившихся метрических книгах среди сочетавшихся браком легко можно найти, кому тогда Арсеньева приказала расплести девичью косу на две, спрятав их под повойником, и кого из них она считала «большими девками»36.

Вот выдержки из церковной книги «О бракосочетавшихся» за 1835 год:

«1. Крестьянин Яков Акимов холост — 19 лет, невеста крестьянская девица Евдокия Данилова — 16 лет, венчаны 6 октября 1835 года.

2. Крестьянин Василий Федоров холост — 18 лет, невеста девица Анастасия Александрова — 18 лет, венчаны 19 октября.

3. Крестьянин Петр Матвеев холост — 18 лет, с крестьянскою девицею Александрою Агаповой — 17 лет, венчаны 19 октября.

4. Крестьянский сын Семен Иванов отрок — 17 лет, с крестьянскою девицею Александрою Ивановой — 19 лет, венчаны 19 октября.

5. Крестьянин Прокофий Яковлев Баландин вдов — 40 лет, с крестьянскою девицею Олимпиадой Гавриловой — 17 лет, венчаны 27 октября. У Прокофия Яковлевича дети: Анна — 17 лет, Иван — 15 лет, Авдотья — 13 лет.

6. Крестьянин Андрей Максимов холост — 18 лет, крестьянская девица Анна Дмитриева — 16 лет, венчаны 27 октября.

7. Крестьянин Кондрат Дмитриев холост — 18 лет, с крестьянскою девицею Степанидой Степановой — 17 лет, венчаны 27 октября.

8. Крестьянин Михаил Васильев холост — 18 лет, с крестьянскою девицею Меланьей Николаевой — 16 лет, венчаны 27 октября».

Как видно, для Е. А. Арсеньевой девушки 17, 18, 19 лет были уже «большими девками», засидевшимися в отцовском доме. Системой подкупа, запугивания и принуждения их заставили выйти замуж. В поэме «Сашка» Лермонтов писал о дворовой девушке Мавруше:

Чем свет меня в кибитке увезут
На дальний хутор, где Маврушу ждут
Страданья и мужик с косматой бородою...

(«Сашка», т. IV, стр. 81).

При системе узаконенной продажи людей и оценки стоимости имения в зависимости от количества ревизских душ мужского пола важно было поддерживать увеличение населения в имении, не считаясь с растущей бедностью и нищетой.

Если помещик закладывал имение в казну, то получал ссуду в размере 200 рублей ассигнациями за каждую ревизскую душу. Заклад имения означал, что помещик нуждается в деньгах. Для крестьян же заклад помещиком имения обычно влек за собой усиление эксплуатации, так как помещик обязан был помимо полученной ссуды еще уплатить высокие проценты за оказанный кредит. Свои интересы помещику были дороже, чем судьба его крепостных, впавших в бедность. Тяготевший над ним долг он стремился заплатить как можно скорее, чтобы избежать продажи имения с молотка, чтобы не разориться окончательно.

Е. А. Арсеньева тоже прибегала к закладу. В 1826 году она заложила часть имения в Московском опекунском совете, 190 ревизских душ мужского пола, получив за них примерно 38 000 рублей ассигнациями37. Вероятно, летом 1826 года Арсеньева была в Москве, чтобы оформить там заклад и получить деньги. Неизвестно, брала ли она с собою внука или он оставался в Тарханах на попечении тетки М. А. Шан-Гирей.

Полученные деньги Арсеньева ссудила своей племяннице Марии Акимовне Шан-Гирей для покупки имения Апалихи. Об этом мы узнаем из последнего завещания Е. А. Арсеньевой.

«Во имя отца и сына и святого духа, аминь!

1845 года, января 13 дня, я нижеподписавшаяся вдова гвардии поручица Елизавета Алексеева дочь, по мужу Арсеньева, урожденная Столыпина, будучи в твердом уме и совершенной памяти и пользуясь всемилостивейше пожалованною российскому дворянству 1835 года апреля 21 дня грамотою 22 статьею, постановила твердым и непоколебимым сие духовное завещание в следующем: завещеваю и предоставляю по смерти моей родному брату моему артиллерии штабс-капитану и кавалеру Афанасию Алексееву Столыпину принадлежащее мне недвижимое имение, доставшееся мне в 13 день ноября 1794 года по купчей от действительного камергера Ивана Александровича Нарышкина, состоящее Пензенской губернии Чембарского уезда в селе Никольское, Яковлевское тож, по нынешней 8 ревизии мужска пола шесть сот одна душа, с их женами, обоего пола детьми и со вновь рожденными после оной ревизии, с пашенною и непашенною землею, с лесы, лесными покосы, и со всеми угодьи, господский дом в оном же селе состоящий со всеми службами, мебелью, посудою разного качества, лошадьми и другого рода скотом, словом не изымая ничего и все движимое без остатка, равно и что может быть приобретено мною по купчей или записи, то ему же завещеваю, впрочем предоставляю себе право кому-либо из крепостных людей по рассуждению моему давать отпускные.

Завещеваю ему же брату Афанасию Алексеевичу Столыпину быть моим душеприказчиком и данные мною ему триста тысяч рублей государственными ассигнациями на сохранение, которые после смерти моей раздать по моему назначению следующим лицам:

Брату моему Александру Алексеевичу Столыпину 75 тысяч рублей ассигнациями, племяннику моему родному Павлу Александровичу Евреинову 50 тысяч рублей ассигнациями, племяннице моей родной вдове Марье Александровне Углицкой, урожденной Евреиновой, 25 тысяч рублей ассигнациями, дочери ее девице Леокадии Углицкой 25 тысяч рублей ассигнациями, родной моей племяннице Марье Дмитриевне Паскевич, урожденной Столыпиной, 25 тысяч рублей ассигнациями, родной моей племяннице девице Елизавете Дмитриевне Столыпиной 10 тысяч рублей ассигнациями, дочерям покойной моей племянницы Анны Акимовны Петровой, урожденной Хастатовой, девицам: Екатерине, Марье, Анне, Варваре Павловнам Петровым 40 тысяч рублей ассигнациями, внуке моей, покойной родной моей племянницы штабс-капитанши Марьи Акимовны Шан-Гирей дочери, девице Екатерине Павловне Шан-Гирей 50 тысяч рублей ассигнациями, с тем однако ж, чтобы брат мой Афанасий Алексеевич из назначенной ей Екатерине суммы 50 тысяч рублей ассигнациями освободил наперед собственное мое имение, заложенное в 1826 году за покойную племянницу Марию Акимовну Шан-Гирей в Московском опекунском совете, затем остальные деньги, сколько затем из предназначенной ей суммы будет оставаться все предоставить ей, внуке моей Екатерине Павловне Шан-Гирей.

Другим же наследником до вышеобъясненного имения и денежного капитала дела нет и нипочему не вступаться в сие мое приобретение.

Каковое завещание по смерти моей представить к утверждению в Пензенскую гражданскую палату и следующие за лист не указной не гербовой бумаги, на которой оно написано и за записку оного в книгу деньги. А прежде учиненное мною на то же имение сыну дочери моей родной капитанши Марьи Михайловой Лермонтовой, Михаилу Юрьевичу Лермонтову, а мне внуку, духовное завещание писанное и засвидетельствованное в 13 день июня 1817 года Пензенскою гражданскою палатою представить за смертью его, внука, к уничтожению.

Сие духовное завещание писал по личному прошению г-жи Арсеньевой писец 1-го разряда Алексей Алексеев сын Крымский. К сему духовному завещанию вдова гвардии поручица Елизавета Алексеева дочь, по мужу Арсеньева, урожденная Столыпина руку приложила.

Что подлинное сие домашнее духовное завещание, предъявленное мне вдовою гвардии поручицею Елизаветой Алексеевою Арсеньевою составлено и подписано самою ею, которую я видел и нашел в здравом уме и твердой памяти, в том свидетельствую и подписуюсь отец ее духовный, города Чембара Николаевской церкви священник Андрей Егоров. В том же свидетельствовали и подписались артиллерии штабс-капитан и кавалер Семен Францевич Турнер.

Надворный советник и кавалер Алексей Михайлов Молчанов.

В лице завещания в цифрах года по чищенному написано 1845 года января 13-го считать действительным в чем по силе 855 статьи, 10 том Свод Законов гр. изд. 1842 года подтверждаю: вдова гвардии поручица Елизавета Арсеньева.

1845 года июня 23 дня сие духовное завещание Пензенской губернии в Чембарском уездном суде от вдовы гвардии поручицы Елизаветы Алексеевой дочери, Арсеньевой при прошении к свидетельству явлено и вследствие последовавшей на прошение ее резолюции в книгу подлинников под № 15 записано, в чем и учинена сия надпись с приложением казенной печати.

Подписали: Уездный судья Щетинин и дворянские заседатели: Бегильдеев и Агринский. Скрепил секретарь Цветков, справил надсмотрщик Попов и приложена того суда печать»38.

Во всех завещаниях Е. А. Арсеньевой, теперь известных нам (1807, 1817, 1841, 1845 гг.), речь идет только о тарханском имении. Других имений у нее не было (см. примечание 21 к ч. III., «Кропотово»).

Дальнейшая судьба Тархан такова: в 1846 году, после смерти Е. А. Арсеньевой, во владение имением вступил Афанасий Алексеевич Столыпин. Последнее завещание Е. А. Арсеньевой было утверждено Пензенской палатой гражданского суда в следующем документе:

«1846 года, ноября 8 дня по Указу его императорского величества Пензенская палата гражданского суда, слушав записку из дела о утверждении сего духовного завещания умершей гвардии поручицы Елизаветы Алексеевой Арсеньевой, урожденной Столыпиной на завещанное ею брату своему артиллерии штабс-капитану Афанасию Алексеевичу Столыпину имение в Чембарском уезде состоящее, всего на сумму, объявленную душеприказчиком ее г. Столыпиным 72 120 рублей серебром и на распоряжение денежным капиталом, оставшимся после смерти ее 300 тысяч рублей ассигнациями, определила...» (далее следует повторение пунктов завещания о наличии крепостных, о поименовании наследников денежного капитала и об уничтожении завещания 1817 года. — П. В.).

«Завещание утвердить и выдать уполномоченному от Столыпина дворовому его человеку Василию Косолапову, объявив цену завещанному имению 72 120 рублей серебром»39.

Далее в этом документе указано, с кого из наследников следует получить крепостные пошлины и кто от них освобождается, как прямой наследователь.

На документе имеется запись, что подлинное духовное завещание по доверенности от Столыпина получил служитель его Василий Леонтьевич Косолапов.

Вызывает недоумение то обстоятельство, что Е. А. Арсеньева сама не уплатила долг опекунскому совету, имея наличными 300 000 рублей ассигнациями, которые в завещании распорядилась раздать родственникам.

Столыпин перевез в свое имение Нееловку в Саратовской губернии все движимое имущество: мебель, картины, посуду, белье и пр.

В 1864 году Тарханы после смерти Афанасия Алексеевича Столыпина перешли к его сыну Алексею Афанасьевичу. Он был болен и имением не управлял. Опекуном у него был двоюродный брат Дмитрий Аркадьевич Столыпин.

Затем имение перешло к внучке Афанасия Алексеевича, Марии Владимировне Шербатовой, по мужу Катковой. Она была дочерью Марии Афанасьевны Шербатовой, урожденной Столыпиной40.

М. В. Каткова была последней владелицей тарханского имения. Вскоре после революции в Тарханах был организован коневодческий совхоз на базе помещичьего конного завода. После ликвидации совхоза в помещичьем доме была открыта школа крестьянской молодежи. Со времени коллективизации в этом доме были сельсовет и правление колхоза вплоть до 1936 года. В 1936 году начались реставрационные работы.

Ко времени открытия музея-усадьбы М. Ю. Лермонтова в Пензенской области в 1939 году бывшая усадьба Е. А. Арсеньевой утратила свой прежний вид.

Описание господской усадьбы нам известно только по устным рассказам старожилов. В сороковых годах нашего столетия живы были еще старики, помнившие старую усадьбу, некоторые постройки были разрушены на их памяти. Наиболее полными оказались рассказы Алексея Максимовича Кузьмина, Андрея Ефимовича Исаева, Алексея Никитовича Шубенина. Все они в молодости подолгу работали и даже жили в имении. Их рассказами в какой-то мере воссоздается облик усадьбы 1870—1880 годов. К этому времени, думается, она еще мало изменилась со дня смерти Арсеньевой.

Записи рассказов тарханских
старожилов

Рассказ Алексея Максимовича Кузьмина, 69 лет, о могиле
М. Ю. Лермонтова и домовой церкви (записан в сентябре 1948 г.)

Что помню, скажу, а что не помню, врать не буду. В 1911 или 1912, точно не помню, от М. В. Катковой приехал старший управляющий Викторский и велел Нехаю, тарханскому правителю, отремонтировать домовую церковь на усадьбе и склеп-часовню, где похоронен М. Лермонтов. Снаружи стены домовой церкви и стены часовни выкрошились и выветрились, получились глубокие дыры. Была составлена смета на 15 000 рублей. За работой наблюдал инженер Василий Астафьевич Антонов, жил в Пензе на Козьем болоте. К работе мы приступили в 1914 году. Нас работало четверо.

Трапезную часть церкви, что на западной стороне, мы разобрали всю до фундамента, а в остальной части стены оставались, но мы в них снаружи все кирпичи выбили в таком порядке: полосу в 4 ряда на глубину в полтора кирпича, потом четыре ряда на глубину в один кирпич и затем такую же полосу в полкирпича глубиной. Так сверху донизу. После чего облицевали новым кирпичом. Церковь до 1912 года была окрашена в белый цвет.

Дно в трапезной части под полом мы углубили для постановки калорифера. В стене сделали каналы, из которых теплый воздух поступал в церковь. Дымовую трубу сделали в стене, там, где трапезная переходит в паперть. Отапливался калорифер соломой. С открытием музея в Тарханах калорифер и дымовую трубу сломали. Раньше-то церковь не отапливалась и трубы не было. Купол в церкви, я хорошо помню, был расписан. Его закрасили, когда в 1920-х годах закрыли на усадьбе церковь.

Часовню над могилой Лермонтова мы облицевали по тому же правилу, как и церковь. Выбивали старый кирпич полосами на разную глубину, после чего закладывали новый.

Пол в часовне был кирпичный, выстлан на плашку, неровный. Мы пол выбросили вместе со строительным мусором вплоть до могильных сводов склепов. Три склепа были выложены из кирпича на глине, а один из кирпича на извести. Все склепы были целы, без трещин и посадок. И все было снова наглухо засыпано, пол выложили новый и зацементировали. Никакого хода к склепам не было. Вход проделали при открытии музея. И часовня, и церковь после ремонта долгое время оставались некрашеными.

Часовня вместе с сельской церковью Михаила-архангела и церковной сторожкой была обнесена одной кирпичной оградой. Старинная была ограда. Кирпич-то, я вижу, от крепостного права. Он больше журавлевского.

Когда мне было лет 10, я помню, что управляющий Журавлев место около часовни расширил, сломал одну стену на южной стороне и поставил новую, отступив от прежней границы метров на 20. Прежняя стена начиналась сразу за церковной сторожкой, метра 3 от нее. (То же самое сообщали и другие старожилы: Исаев А. Е., Шубенин А. Н. — П. В.). Между церковью и часовней были чьи-то могилы. Одна из них Журавлева, умершего в 1902 году. Я ведь при Журавлеве в доме два года истопником работал.

Теперь скажу об усадьбе. Прямо от «Круглого сада» на юг, почти до самого леса была «леснига», так мы называли одичавший сад. Посередь «лесниги» и «Круглого сада» была аллея с толстыми вековыми деревьями. Хорошая была аллея. Ее уничтожил управляющий Ф. А. Козьмин в 1908—1910 годах. Деревья погнал на доски. Выкорчевал и распахал «леснигу» под конопли.

«Круглый сад», что напротив дома, через овраг, Журавлев расширил, прибавил полосу на восточной стороне и на северной. Арсеньевский сад был обнесен канавой. Раньше-то изгороди не было.

Кроме «Круглого сада» у Арсеньевой был еще «Дальний сад». Около него стояли в ряд 11 деревянных амбаров, старинные амбары. Новый управляющий Татищев сломал их в 1903 году. Немного поодаль от амбара была ветхая небольшая рига, крытая соломой. Журавлев ее сломал и построил новую, побольше, в 1894 году.

Неподалеку от риги был овин, кирпичный, с двумя подъездами по краям, в середине под, а внизу топка. Зерно сушили. Нужное это дело, а вот Татищев в 1903 году и его сломал.

Недалеко от барского дома был каретник, деревянный и крыт щепой, а рядом с каретником поближе к дому тогда стоял коровник, сложенный из арсеньевского кирпича. В 1912 году коровник разобрали на облицовку дома, построенного после пожара. Еще ближе к дому была кухня, когда она была построена, я не помню, но вижу — кирпич-то журавлевский. В этой кухне я еще делал перегородки. И совсем уж близко к дому был деревянный флигель, разделенный сенями на две половины. Старинный дом. В нем жили конторщик и ключник.

По другую сторону барского дома было длинное здание людской, рядом ледник. Для засолки употреблялись большие чаны. За ледником, я чуть помню, был какой-то деревянный сарай, похоже для фуража. Потом при Журавлеве на этом месте выстроили кирпичный. Мы его и клали с Ф. Ф. Шубениным. По соседству с фуражным сараем в сторону пруда от крепостного времени тогда еще сохранилась старинная деревянная конюшня для выездных лошадей. При ней было и жилье для конюха. Ее сломали в 1925 году. Для рабочих лошадей тут же неподалеку была кирпичная конюшня из старинного кирпича. Старинные постройки, оставшиеся от крепостного права, было легко отличать. Они все клались на известковом растворе, и кирпич-то побольше. Я на это обращал внимание. Я ведь каменщик.

Была у них и теплица деревянная. Журавлев ее сломал и на этом месте построил кирпичный сарай для загона овец. (То же самое об усадьбе и теплице рассказывали и другие местные жители — Ф. Ф. Шубенин, А. Е. Исаев. — П. В.).

Рассказ Николая Ивановича Полякова, 63 лет, из г. Чембара,
о реставрации живописи в церкви и в часовне (записан в 1949 г.)

В 1914 году мне пришлось реставрировать росписи на могиле поэта. Вот что я помню.

В самом куполе мавзолея на восточной стороне нарисован Саваоф с распростертыми руками, на южной стороне среди облаков были нарисованы херувимчики, на западной стороне Михаил-архангел с мечом в руке и кольчуге. Его окружают воины. Выше Михаила-архангела изображены облака и летающие херувимчики.

Все фигуры, какие там были, так и остались нетронутыми, я никаких изменений или дополнений к ним не делал. Все тона и краски на фигурах так и остались, я только их промыл и освежил масляными красками, тщательно подбирая тона, какие там были.

Новым я сделал только фон, изобразил его более радужным и нарисовал горизонтальные облака, которые я копировал с рисунков Васнецова.

Карниз, отделяющий купол от стен, я нарисовал заново. Раньше он был слишком простой и невзрачный. Старый фон и старую роспись карниза я не соскабливал, а сначала закрасил, потом уж воспроизводил новую роспись.

Помню, на восточной стороне была большая икона «Воскресение Христово», я ее, помню, лишь промыл.

В домашней церкви я реставрировал только иконы на иконостасе, а роспись на потолке не трогал и теперь не помню, что изображено в куполе. В церкви икон было немного. Я помню на церковных вратах иконы: божьей матери и Иисуса Христа, на боковых дверях — Михаила-архангела и Гавриила. Еще помню икону небольшого размера Марии Египетской.

Реставрация живописи в мавзолее началась в июне 1914 года. Помню, готовились к какому-то празднику-юбилею. А окончил с началом войны. Меня торопили. Одновременно со мной работали по наружной облицовке Кузьмин Алексей Максимович и Каштанов Николай Иванович.

До облицовки мавзолей был окрашен известью в белый цвет, а после облицовки некоторое время он стоял некрашеным кирпичного цвета. (Поляков Н. И. проживал в г. Чембаре, ныне город Белинский, живописи учился в Москве в частном доме. — П. В.).

Рассказ Алексея Никитовича Шубенина, 80 лет, о прудах
(записан в 1949 г.)

Дело было весной, в полую воду, я с ребятишками играл на улице. Лет 10 мне было. Вдруг слышим шум и крики: пруд ушел, пруд ушел! Сорвало плотину барского пруда возле каретника. Внизу тогда росли толстые ветлы. Их с корнем вырвало. Страшно было. Потом Журавлев устроил тут же новую плотину, и с тех пор барский пруд больше не сносило.

По тому же оврагу, чуть пониже, на месте ветел он тогда устроил еще один маленький пруд, по соседству с барским домом на северной стороне. В крепостное время его не было.

(В отличие от других рассказчиков Алексей Никитович Шубенин обладал удивительной памятью на имена и даты. Он точно указал, кто и когда управлял имением. — П. В.).

Журавлев был не из простых. Он был барин, но об усадьбе заботился, не то, что другие после него. До него управляющим был Горчаков, а П. Н. Журавлев с 1867 по 1902 год, за ним А. Н. Татищев, в 1902—1905, потом В. Н. Змиев, 1905—1907, Ф. А. Козьмин был в имении с 1907 по 1914 и последний был Г. А. Игнатьев, 1914—1917. Они здесь и командовали, а хозяева имения Столыпины, потом Катковы тут редко бывали.

Рассказ Григория Павловича Сорокина, 75 лет. Пожар дома
(записан 15 октября 1948 г.)

Дело было весной, деревья уже распустились, когда мы сговорились отомстить управляющему Нехаю. Он издевался над нашим народом. Ходит, бывало, со своей клюшкой и, кто заглядится на работе, так клюшкой и огреет.

Однажды мы пришли к нему просить землю исполу. Первым заговорил В. П. Самлянов. А Нехай открыл свою записную книжку, посмотрел, а потом взял Самлянова за ворот, да под зад коленкой, да и вытолкал. Видишь ли, кто-то ему донес, что Самлянов называл его негодяем. Потом дело дошло до меня. Я и говорю ему: «Федор Андреевич, землицы нельзя ли исполу?»

Он порылся в своей записной книжке и говорит:

— Нет, Гриша, землицы, милый, для тебя нет. Иди-ка, милый, домой да поменьше ораторствуй.

Но тронуть не тронул. Побоялся. Ну вот и задумали мы ему отомстить. Я и мой брат Василий Павлович Сорокин подговорили молодых ребят — моего племянника Михаила Ивановича Сорокина, Жаренова Ивана Андреевича, Исаева Антона Ефимовича и Ванина Павла Петровича — поджечь помещичьи ометы, а потом и сам дом. Когда дом загорелся, Нехай тушить не велел, а все кричал: «Нехай горит!» За это его и прозвали Нехаем. Дом сгорел до основания. Через год его снова построили.

Иллюстрация:

Дуб, посаженный М. Ю. Лермонтовым в тарханском парке. Фотография.

Воспоминание Андрея Федоровича Чичанина, 74 лет
(записано 21 октября 1948 г.)

Помещичий дом у нас горел в 1908 году. Дело было поздней весной. Я считаю, что пожар учинил сам управляющий имением Ф. А. Козьмин, Нехаем мы его прозвали. А почему я так думаю? Дом-то охранялся полицейским Алексашкиным Семеном Ивановичем, а второго охранника звали Игошкой. На ночь спускали собак. Дом-то был тесовый, покрыт железом. Зажечь его снаружи не знаю, как можно. Я думаю, Нехай его спалил. Дом-то застрахован был. Но все-таки многие из нас за пожар пострадали: я, значит, Андрей Федорович, 33 лет, у меня семья была, мой брат Иван — 35 лет, Василий Павлович Сорокин — 45 лет, Михаил Павлович Сорокин — 20 лет, холостой, Исаев Антон Ефимович, холостой. Жаренов Иван Андреевич, холостой, Ванин Павел Петрович, холостой, Волчков Григорий Тимофеевич, холостой. Он был в имении писарем.

Ну вот, вскоре после пожара, 12 июля 1908 года, нас забрали всех в один день. Приехали 12 казаков, с ними исправник на тройке, утром это было, до выгона стада. Сперва к Сорокиным. У Михаила и Павла все перерыли. У остальных обыска не было.

Сидели мы под арестом в г. Чембаре два месяца. Потом зачитали нам решение: выслать в Вологодскую губернию на два года. Срок кончался 9 сентября 1910 года. Время под арестом не зачли. Погнали нас на Титово, оттуда по железной дороге до Ряжска и на Москву. Там нас отвели в Бутырскую тюрьму. Три месяца сидели. Едва живы остались. Кормили-то плохо, а передачек нам не было.

В Вологде нас распределили по районам. Все семейные попали в г. Кадников, а остальные в Усть-Сысольск. Жили на частных квартирах. Надзор за нами был и утром и вечером. Справлялись у хозяев. По истечении срока все вернулись домой.

(Примечание. Дом Е. А. Арсеньевой был сожжен в ночь с 13 на 14 июня 1908 года. Об этом происшествии сообщалось в «Пензенских губернских ведомостях» № 135 от 25 июня. Кто был виновником поджога, не установлено. — П. В.).

М. Ю. Лермонтов и его сверстники:
Максютовы, Давыдовы. Поляны, Пещера
и родник „Гремучий“

В Тарханах Лермонтов много времени проводил с бабушкой, особенно в раннем детстве. Она заменила ему мать. Но когда он подрос и Арсеньева нашла, что ему пора начинать учиться, она пригласила в дом несколько мальчиков, сверстников внука.

Среди них был и двоюродный брат М. Ю. Лермонтова с отцовской стороны М. А. Пожогин-Отрашкевич. Елизавета Алексеевна, хотя и недолюбливала зятя, но все же с его родней и с ним поддерживала родственные отношения. Юрий Петрович не часто, но приезжал в Тарханы, чтобы навестить сына и племянника. Об этом пишет А. П. Шан-Гирей. Конечно, кроме Юрия Петровича к Михаилу Пожогину приезжала и его мать Авдотья Петровна, сестра Юрия Петровича.

Михаил Пожогин вспоминал, что в Тарханы его привезли шестилетним, то есть в 1820 году41. Прожил у Арсеньевой он долго. В 1825 году его брали на Кавказ, чтобы Михаил Юрьевич не чувствовал себя одиноким, чтобы у него и на Кавказе было свое общество.

Родственные отношения с Михаилом Пожогиным у Арсеньевой и Лермонтова не прерывались и в дальнейшем, хотя близкими они не стали.

Учиться в Тарханы приехали также два брата Юрьевы, дальние родственники, и князья Максютовы — Николай и Петр.

В одном из писем М. М. Сперанский писал А. А. Столыпину: «Красицкий... женат уже на третьей жене княжне Максютовой, сродни немного вам и живет в Ломове, т. е. близ Ломова в деревне его жены»42. Сообщение Сперанского о деревне княжны Максютовой близ Ломова для нас имеет большое значение. Оно, хоть и косвенно, указывает на источник, откуда М. Ю. Лермонтов и в детстве, и став взрослым мог черпать сведения о монастыре и о действиях пугачевцев, развернувшихся вокруг этого монастыря.

Исследователи романа «Вадим» высказывали догадку, что Е. А. Арсеньева с внуком бывала в Нижнем Ломове, в монастыре, где была «чудотворная» икона божьей матери43.

Теперь мы получаем дополнительное и достаточно веское подкрепление этой догадки и можем с уверенностью говорить, что Е. А. Арсеньева с М. Ю. Лермонтовым были в Нижнем Ломове. Она ездила туда к своим родственникам Максютовым и не могла миновать прославленный монастырь. К тому же Тарханы были приписаны к Нижне-Ломовской епархии.

В семье Максютовых Лермонтов мог услышать рассказы о монастыре во времена пугачевского восстания.

Иллюстрация:

М. Ю. Лермонтов в детстве.

Портрет работы неизвестного художника, масло (1820—1822 гг.).

Игумен этого монастыря был отрешен от должности, лишен сана и сослан за то, что встретил колокольным звоном отряд пугачевцев, захвативших Ломов, и в церкви во время обедни молился за здравие Пугачева, именуя его императором Петром III.

Описывая сцену у монастыря в начале романа «Вадим», Лермонтов живо представил знакомый ему с детских лет Нижне-Ломовский монастырь и вспомнил предания о пугачевцах, слышанные когда-то в Ломове.

Среди мальчиков, учившихся с Лермонтовым в Тарханах, мы находим Николая Гавриловича Давыдова, «соседа из Пачелмы», как его называет в своих воспоминаниях Аким Павлович Шан-Гирей. Родственником Давыдов не был.

Село Пачелма находится на полпути между Тарханами и Нижним Ломовом. Навещая своих родственников Максютовых, Арсеньева, надо полагать, останавливалась на отдых в доме Давыдовых и там познакомилась с детьми Марьи Яковлевны Давыдовой. Николая, бывшего на год старше Лермонтова, и его сестру Пелагею Гавриловну, двадцатитрехлетнюю девушку, Арсеньева пригласила в Тарханы. Николай там учился, а Пелагея Гавриловна, проживавшая в Тарханах с 1820 по 1824 год44, очевидно, помогала обучению детей русской грамоте. Годы пребывания ее в доме Арсеньевой совпадают с годами первоначального обучения Лермонтова. И вряд ли русской грамоте Михаила Юрьевича обучали иностранцы — Х. О. Ремер или Ж. Капэ, названные в воспоминаниях Шан-Гирея. Аким Павлович приехал в Тарханы позднее. Пелагея Гавриловна в 1824 году уже уехала к родителям, поэтому он и не сказал о том, что делала в доме Арсеньевой эта молодая грамотная девушка. У нее были живы родители, она была обеспечена и приживалкой быть не могла, а для роли компаньонки Арсеньевой была молода. В 1826 году Пелагея Гавриловна вышла замуж за Жизневского.

В соседнем с Тарханами селе Полянах жила сестра Давыдовых Варвара Гавриловна, по мужу Вышеславцева45. У них были дети Николай и Александр, немного старше Лермонтова. Несомненно, Николай Гаврилович и Пелагея Гавриловна навещали сестру. Вместе с ними, вероятно, ездил и Лермонтов с остальными мальчиками.

Лермонтов хорошо знал прилегающую к Полянам и к Тархову местность, связанную с пугачевским восстанием, с теми событиями, о которых он был хорошо наслышан у Максютовых в Нижнем Ломове.

Вот как в романе «Вадим» Лермонтов описал это место под Полянами и Тарховом.

«Чтобы из села Палицына кратчайшим путем достигнуть этой уединенной пещеры, должно бы было переплыть реку и версты две идти болотистой долиной, усеянной кочками, ветловыми кустами и покрытой высоким камышом; только некоторые из окрестных жителей

Иллюстрация:

Учебная книга М. Ю. Лермонтова из тарханской библиотеки.

Автограф М. Ю. Лермонтова. умели по разным приметам пробираться через это опасное место, где коварная зелень мхов обманывает неопытного путника и высокий тростник скрывает ямы и тину; болото оканчивается холмом, через который прежде вела тропинка и, спустясь с него, поворачивала по косогору в густой и мрачный лес <...> Пройдя таким образом немного более двух верст, слышится что-то похожее на шум падающих вод <...> кинув глаза в ту сторону, откуда ветер принес сии новые звуки, можно заметить крутой и глубокий овраг <...> на дне оврага, если подойти к самому краю и наклониться, придерживаясь за надежные дерева, можно различить небольшой родник, но чрезвычайно быстро катящийся» («Вадим», т. VI, стр. 76—77).

Каждый прочитавший эти строки чувствует, что конкретные детали соответствуют реальному ландшафту.

Иллюстрация:

Детские автографы М. Ю. Лермонтова.

Это и побудило нас попытаться отыскать место, столь романтически описанное Лермонтовым. В конце концов оно было найдено. Об этих разысканиях мы сообщили в пензенском альманахе «Земля родная» в 1950 году46.

«Лермонтов удивительно точно описал знакомое ему место: оно находится в 9—10 км от села Тархан (Лермонтово) между селами Нижние Поляны и Тархово... Там и доныне сохранилась пещера в лесистом овраге, около которой протекает родник, называемый «Гремучий»... Если идти к этой пещере от села Поляны, то сначала приходится переплыть реку, версты две идти болотистой равниной, поросшей кустарником, затем начинается лес, по косогору тропинка ведет в овраг, где и находится пещера, с которой связано народное предание:

«В давние времена по болоту была проложена узкая гать, в обе стороны от которой была бездонная трясина. Крестьяне, скрывавшиеся в пещере во время пугачевского

Иллюстрация:

Почерк М. Ю. Лермонтова в детстве. восстания, погнались за помещиком, ехавшим по гати на тройке. Попав в засаду, помещик поскакал мимо гати, прямо по болоту, и утонул в трясине вместе со своей тройкой».

Из поколения в поколение эти рассказы передавались в ближайших селах: Поляны, Шафтель, Языково, Тархово. Но как мог Лермонтов в детские годы познакомиться с ними, живя в Тарханах? Как мог он разыскать эти места: пещеру и «Гремучий», чтобы потом так точно их описать? Они находятся в стороне от проезжей дороги, их окружали топь, лес. Известны они были только жителям окрестных сел.

Следует предположить, что Лермонтов, приезжая с Давыдовыми в Поляны, услышал эти предания о Пугачеве и рассказы об этих местах в семье Вышеславцевых. Николай и Александр Вышеславцевы были в таком же возрасте, как и Лермонтов. Они хорошо знали окрестности, и, естественно, приехавших мальчиков стали занимать рассказами о разбойниках (так в помещичьих имениях называли пугачевцев) и о местах, где когда-то от них прятались помещики.

Пещеры и родник находились в пределах владений Вышеславцевых, во времена Пугачевского восстания они жили в своем имении.

Воображение одиннадцати-двенадцатилетних подростков рисовало романтические картины прошлого. И Лермонтов потом воспроизвел их в своем романе. Он сам сказал, что «долго, долго ум хранит первоначальны впечатленья».

С семьей Давыдовых у Лермонтова отношения не прекращались и по окончании домашнего обучения. После переезда Е. А. Арсеньевой с внуком в Москву Николай Гаврилович Давыдов жил в 1828—1829 годах в ее доме. Лермонтов учился в Благородном пансионе, а Николай Давыдов готовился к поступлению в университет.

В 1833 году Н. Г. Давыдов учился в Казанском университете.

В Москве друзья детства М. Ю. Лермонтов, Н. Г. Давыдов и А. П. Шан-Гирей выпускали домашний рукописный журнал «Утренняя заря» под редакцией Николая Гавриловича. Об этом мы знаем из воспоминаний А. П. Шан-Гирея.

После окончания университета Николай Гаврилович Давыдов был в Саратове старшим учителем гимназии (1836 год)48.

Сноски

* Секундант в дуэли Лермонтова с Мартыновым.

Вступление
Часть: 1 2 3 4
Примечания
© 2000- NIV