Арсеньева Е. А. - Лермонтову, (18 октября 1835 г. Из Тархан в Петербург)


9. От Е. А. Арсеньевой

<18 октября 1835 г. Из Тархан в Петербург>

Милый любезный друг Мишенька. Конечно, мне грустно, что долго тебя не увижу, но, видя из письма твоего привязанность твою ко мне, я плакала от благодарности к богу, после двадцати пяти лет страдания любовию своею и хорошим поведением ты заживляешь раны моего сердца. Что делать, богу так угодно, но бог умилосердится надо мной и тебя отпустят, меня беспокоит, что ты без денег, я с десятого сентября всякой час тебя ждала, 12 октября получила письмо твое, что тебя не отпускают, целую неделю надо было почты ждать, посылаю теперь тебе, мой милый друг, тысячу четыреста рублей ассигнациями да писала к брату Афанасию, чтоб он тебе послал две тысячи рублей, надеюсь на милость божию, что нонешний год порядочный доход получим, но теперь еще никаких цен нет на хлеб, а задаром жалко продать хлеб, невестка Марья Александровна была у меня и сама предложила написать к Афанасию, и ты, верно, через неделю получишь от него две тысячи, еще мы теперь не устроились. Я в Москве была нездорова, оттого долго там и прожила, долго ехала, слаба еще была и домой приехала 25 июля, а в сентябре ждала тебя, моего друга, и до смерти мне грустно, что ты нуждаешься в деньгах, я к тебе буду посылать всякие три месяца по две тысячи по пятьсот рублей, а всякой месяц хуже слишком по малу, а может иной месяц мундир надо сшить, я долго к тебе не писала, мой друг, всякой час ждала тебя, но не беспокойся обо мне, я здорова; береги свое здоровье, мой милой, ты здоров, весел, хорошо себя ведешь, и я счастлива и истинно, мой друг, забываю все горести и со слезами благодарю бога, что он на старости послал в тебе мне утешения, лошадей тройку тебе купила и говорят, как птицы летят, они одной породы с буланой и цвет одинакой, только черный ремень на спине и черные гривы, забыла, как их называют, домашних лошадей шесть, выбирай любых, пара темно-гнедых, пара светло-гнедых и пара серых, но здесь никто не умеет выезжать лошадей, у Матюшки силы нет. Никанорка объезжает купленных лошадей, но я боюсь, что нехорошо их приездит, лучше думаю тебе и Митьку кучера взять. Можно до Москвы в седейки его отправить дни за четыре до твоего отъезда, ежели ты своих вятских продашь, и сундучок с мундирами и с бельем с ним можно отправить, впрочем как ты сам лучше придумаешь, тебе уже 21 год, Катерина Аркадьевна переезжает в Москву, то в Средниково тебе не нужно заезжать, да ты после меня ни разу не писал к Афанасию Алексеичу, через письма родство и дружба сохраняется, он друг был твоей матери и любит тебя как родного племянника, да к Марье Акимовне и к Павлу Петровичу хоть бы в моем письме приписал два слова. Стихи твои, мой друг, я читала бесподобные, а всего лучше меня утешило, что тут нет нонышней модной неистовой любви, и невестка сказывала, что Афанасью очень понравились стихи твои и очень их хвалил, да как ты не пишешь, какую ты пиесу сочинил, комедия или трагедия, всё, что до тебя касается, я неравнодушна, уведомь, а коли можно, то и пришли через почту. Стихи твои я больше десяти раз читала,

скажи Андрею, что он так давно к жене не писал, она с ума сходит, всё плачет, думает, что он болен, в своем письме его письмо положи, achète quelque chose pour Daria, elle me sert avec beaucoup d’attachement,1 очень благодарна Катерине Александровне, что она обо мне помнит, но мое присутствие здесь необходимо, Степан очень прилежно смотрит, но всё как я прикажу, то лучше, девки, молодая вдова, замуж не шли и беспутничали, я кого уговаривала, кого на работу посылала и от 16 больших девок 4 только осталось и вдова, все вышли, иную подкупила и всё пришло в прежний порядок. Как бог даст милость свою и тебя отпустят, то хотя Тарханы и Пензенской губернии, но на Пензу ехать слишком двести верст крюку, то из Москвы должно ехать на Рязань, на Козлов и на Тамбов, а из Тамбова на Кирсанов в Чембар, у Катерине Аркадьевне на дворе тебя дожидается долгуша точно коляска, перина и собачье одеяло, может еще зимнего пути не будет, здесь у нас о сю пору совершенная весна середи дня, ночью морозы только велики, я в твоем письме прикладывала письмо к Катерине Лукьяновне и к Емельяну Никитичу, уведомь, отдал ли ты им их, да несколько раз к тебе писала, получил ли ты мех черной под сертук, Прасковья Александровна Крюкова взялась переслать его к Лонгиновой, и с Митькой послала тебе кисет и к Авдотье Емельяновне башмаки, напиши привез ли он это всё, да уведомь, часто ли ты бываешь у Лонгиновой, прощай, мой друг, Христос с тобою, будь над тобою милость божия, верный друг твой

Елизавета Арсеньева.

1835 года

18 октября

Спроси у Емельяна Никитича ответ на мое письмо, не забудь, мой друг, купить мне металлических перьев, здесь никто не умеет очинить пера, всё мне кажется, мой друг, мало тебе денег, нашла еще сто рублей, то посылаю тебе тысячу пятьсот рублей.

_____

Впервые опубликовано в издании: Сочинения М. Ю. Лермонтова под ред. П. А. Висковатова, в шести томах, т. 6, 1891, Приложение II, с. 5 — 6.

Это единственное сохранившееся письмо Е. А. Арсеньевой к поэту. Оно находилось среди бумаг Лермонтова во время его ареста в 1837 г., так как вошло в «Опись переномерованным бумагам корнета Лермантова» под № 15 (М. Ю. Лермонтов. Сочинения в шести томах, т. VI, Изд. Академии наук СССР, 1957, с. 474).

Е. А. Арсеньева отвечает на не дошедшее до нас письмо Лермонтова. Отпуск, которого она так ждала, был Лермонтову разрешен 20 декабря 1835 г. на 6 недель, и, задержавшись на несколько дней в Москве, он 31 декабря 1835 г. прибыл в Тарханы. Е. А. Арсеньева не только в этом письме высказывает мысль о том, что встреча с внуком после благополучного окончания им

Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров является первым радостным событием ее жизни после трагической кончины мужа, М. В. Арсеньева, который 2 января 1810 г. кончил жизнь самоубийством. В письме от 17 января 1836 г. к своей приятельнице П. А. Крюковой Е. А. Арсеньева писала: «Я через 26 лет в первый раз встретила новый год в радости: Миша приехал ко мне накануне нового году. Что я чувствовала, увидя его, я не помню и была как деревянная...» (Лит. насл., т. 45 — 46, 1948, с. 648).

В письме упоминаются многочисленные родственники: Афанасий Алексеевич Столыпин (1788 — 1866), брат Е. А. Арсеньевой, его жена Мария Александровна, рожденная Устинова, Екатерина Аркадьевна Столыпина, вдова брата Арсеньевой, Дмитрия Алексеевича Столыпина, Мария Акимовна и Павел Петрович Шан-Гирей, Екатерина Александровна Столыпина, рожденная Потулова, жена старшего брата Арсеньевой, Александра Алексеевича Столыпина, Емельян Никитич Арсеньев, племянник Арсеньевой по мужу, в то время — капитан лейб-гвардии Литовского полка, Прасковья Александровна Крюкова, рожденная Черкасская, ее дочь Мария Александровна Лонгинова (1798 — 1888) и Авдотья Емельяновна Арсеньева, рожденная Чоглокова (1785 — 1856), жена Никиты Васильевича Арсеньева, брата мужа Е. А. Арсеньевой. Кроме того, в письме говорится об особенно близких слугах: Андрее Ивановиче Соколове, тарханском крестьянине, приставленном к Лермонтову в качестве дядьки, а потом лакея, и об его жене Дарье Григорьевне Соколовой, рожденной Куртиной, ключницы в имении Е. А. Арсеньевой.

Стихи, о которых пишет Арсеньева, — вероятно, первая напечатанная поэма Лермонтова «Хаджи-Абрек», появившаяся в журнале «Библиотека для чтения» (1835, т. 11, отд. 1, с. 81 — 94, цензурное разрешение 30 июня), где она названа стихотворением.

Пьеса, о которой спрашивает Арсеньева, — драма «Маскарад», над которой Лермонтов работал в том же 1835 г.

«Седейки» — легкие одноконные крытые экипажи, ходившие с 1833 г. между Петербургом и Москвой.

Сноски

1 Купи что-нибудь Дарье, она служит мне с большой привязанностью. (Франц.) — Ред.

© 2000- NIV