Наши партнеры

Меринский. Воспоминание о Лермонтове.

Меринский А. М. Воспоминание о Лермонтове // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. — М.: Худож. лит., 1989. — С. 170—177.


<А. М. МЕРИНСКИЙ>

ВОСПОМИНАНИЕ О ЛЕРМОНТОВЕ

Лермонтов был брюнет, с бледно-желтоватым лицом, с черными как уголь глазами, взгляд которых, как он сам выразился о Печорине, был иногда тяжел. Невысокого роста, широкоплечий, он не был красив, но почему-то внимание каждого, и не знавшего, кто он, невольно на нем останавливалось.

В 1831 году, переехав из Москвы в Петербург, он начал приготовляться к экзамену для вступления в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, куда и поступил в начале 1832 года (кажется, в марте)1, в лейб-гвардии Гусарский полк*1. Годом позднее Лермонтова, определяясь в гвардейские уланы, я поступил в ту же школу и познакомился с ним, как с товарищем. Вступление его в юнкера не совсем было счастливо. Сильный душой, он был силен и физически и часто любил выказывать свою силу. Раз после езды в манеже, будучи еще, по школьному выражению, новичком, подстрекаемый старыми юнкерами, он, чтоб показать свое знание в езде, силу и смелость, сел на молодую лошадь, еще не выезженную, которая начала беситься и вертеться около других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них ударила Лермонтова в ногу и расшибла ему ее до кости. Его без чувств вынесли из манежа. Он проболел более двух месяцев, находясь в доме у своей бабушки Е. А. Арсеньевой, которая любила его до обожания. Добрая старушка, как она тогда была огорчена и сколько впоследствии перестрадала за нашего поэта. Все юнкера, его товарищи, знали ее, все ее уважали и любили. Во всех она принимала участие, и многие из нас часто бывали обязаны ее ловкому ходатайству перед строгим начальством. Живя каждое лето в Петергофе, близ кадетского лагеря, в котором в это время обыкновенно стояли юнкера, она особенно бывала в страхе за своего внука, когда эскадрон наш отправлялся на конные ученья. Мы должны были проходить мимо ее дачи и всегда видели, как почтенная старушка, стоя у окна, издали крестила своего внука и продолжала крестить всех нас, пока длинною вереницею не пройдет перед ее домом весь эскадрон и не скроется из виду.

В юнкерской школе Лермонтов был хорош со всеми товарищами, хотя некоторые из них не очень любили его за то, что он преследовал их своими остротами и насмешками за все ложное, натянутое и неестественное, чего никак не мог переносить. Впоследствии и в свете он не оставил этой привычки, хотя имел за то много неприятностей и врагов. Между юнкерами он особенно дружен был с В. А. Вонлярлярским*2 (известным беллетристом, автором «Большой барыни» и проч.), которого любил за его веселые шутки. Своими забавными рассказами Вонлярлярский привлекал к себе многих. Бывало, в школе, по вечерам, когда некоторые из нас соберутся, как мы тогда выражались, «поболтать», рассказы Вонлярлярского были неистощимы; разумеется, при этом Лермонтов никому не уступал в остротах и веселых шутках.

Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Все согласились, и вот как это было. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по средам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать свои сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах. Желавший мог оставаться неизвестным. По середам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось; но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большею частью не совсем скромных и не подлежащих печати, как, например, «Уланша», «Праздник в Петергофе» и другие.

«Уланша» была любимым стихотворением юнкеров; вероятно, и теперь, в нынешней школе, заветная тетрадка тайком переходит из рук в руки. Надо сказать, что юнкерский эскадрон, в котором мы находились, был разделен на четыре отделения: два тяжелой кавалерии, то есть кирасирские, и два легкой — уланское и гусарское. Уланское отделение, в котором состоял и я, было самое шумное и самое шаловливое. Этих-то улан Лермонтов воспел, описав их ночлег в деревне Ижорке, близ Стрельны, при переходе их из Петербурга в Петергофский лагерь. Вот одна из окончательных строф, — описание выступления после ночлега:

Заутро раннее светило
Взошло меж серых облаков,
И кровли спящие домов
Живым лучом позолотило.
Вдруг слышен крик: вставай, скорей!
И сбор пробили барабаны*3,
И полусонные уланы,
Зевая, сели на коней2.

В одной из тетрадей того же журнала было помещено следующее шутливое стихотворение Лермонтова «Юнкерская молитва»:

Царю небесный!
Спаси меня
От куртки тесной,
Как от огня.
От маршировки
Меня избавь,
В парадировки
Меня не ставь.
Пускай в манеже
Алехин*4 глаз
Как можно реже
Там видит нас.
Еще моленье
Позволь послать —
Дай в воскресенье
Мне опоздать!

То есть прийти из отпуска после зори, позже девяти часов и, разумеется, безнаказанно.

Никто из нас тогда, конечно, не подозревал и не разгадывал великого таланта в Лермонтове. Да были ли тогда досуг и охота нам что-нибудь разгадывать, нам, юношам в семнадцать лет, смело и горячо начинавшим жизнь, что называется, без оглядки и разгадки. В то время Лермонтов писал не одни шаловливые стихотворения; но только немногим и немногое показывал из написанного. Раз, в откровенном разговоре со мной, он мне рассказал план романа, который задумал писать прозой и три главы которого были тогда уже им написаны. Роман этот был из времен Екатерины II, основанный на истинном происшествии, по рассказам его бабушки. Не помню хорошо всего сюжета, помню только, что какой-то нищий играл значительную роль в этом романе;3 в нем также описывалась первая любовь, не вполне разделенная, и встреча одного из лиц романа с женщиной с сильным характером, что раз случилось и с самим поэтом в его ранней юности, как он мне сам о том рассказывал и о чем, кажется, намекает в одном месте записок Печорина. Печорин пишет, что один раз любил такую женщину, а перед тем говорит: «Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело?» Но и без характера женщина, прибавлю я от себя, не большая находка. На такую женщину нельзя полагаться. Да и сама она, испытывая невзгоды и огорчения любящей женщины с характером, не пользуется ее наслаждениями...

Роман, о котором я говорил, мало кому известен и нигде о нем не упоминается; он не был окончен Лермонтовым и, вероятно, им уничтожен. Впрочем, впоследствии наш поэт замышлял написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), как говорит о том Белинский в своей рецензии второго издания «Героя нашего времени», в «Отечественных записках»4.

Поэма «Демон», не вполне напечатанная и всем известная в рукописи, была написана Лермонтовым еще в тридцатом и тридцать первом годах, когда ему было не более семнадцати лет. Я имею первоначальную рукопись этой поэмы, впоследствии переделанной и увеличенной. В некоторых монологах «Демона» поэт уничтожил несколько стихов прекрасных, но слишком смелых. В юнкерской школе он написал стихотворную повесть (1833г.) «Хаджи Абрек». Осенью 1834 года его родственник и товарищ, тоже наш юнкер Н. Д. Юрьев, тайком от Лермонтова, отнес эту повесть к Смирдину5, в журнал «Библиотеку для чтения», где она и была помещена в следующем 1835 году. Это, если не ошибаюсь, было первое появившееся в печати стихотворение Лермонтова, по крайней мере, с подписью его имени 6.

В то время в юнкерской школе нам не позволялось читать книг чисто литературного содержания, хотя мы не всегда исполняли это; те, которые любили чтение, занимались им большею частью по праздникам, когда нас распускали из школы. Всякий раз, как я заходил в дом к Лермонтову, почти всегда находил его с книгою в руках, и книга эта была — сочинения Байрона и иногда Вальтер Скотт, на английском языке, — Лермонтов знал этот язык. Какое имело влияние на поэзию Лермонтова чтение Байрона — всем известно; но не одно это, и характер его, отчасти схожий с Байроновым, был причиной, что Лермонтов, несмотря на свою самобытность, невольно иногда подражал британскому поэту.

Наконец, в исходе 1834 года, Лермонтов был произведен в корнеты в лейб-гвардии Гусарский полк и оставил юнкерскую школу. По производстве в офицеры он начал вести рассеянную и веселую жизнь, проводя время зимой в высшем кругу петербургского общества и в Царском Селе, в дружеских пирушках гусарских; летом — на ученьях и в лагере под Красным Селом, откуда один раз он совершил романическое путешествие верхом, сопровождая ночью своего товарища на одну из дач, лежащих по петергофской дороге. Путешествие это описано им в стихотворении «Монго» очень игриво, но не для печати.

Лермонтов, как сказано, был далеко не красив собою и в первой юности даже неуклюж. Он очень хорошо знал это и знал, что наружность много значит при впечатлении, делаемом на женщин в обществе. С его чрезмерным самолюбием, с его желанием везде и во всем первенствовать и быть замеченным, не думаю, чтобы он хладнокровно смотрел на этот небольшой свой недостаток. Знанием сердца женского, силою своих речей и чувства он успевал располагать к себе женщин, — но видел, как другие, иногда ничтожные люди легко этого достигали. Вот как говорит об этом один из его героев Лугин, в отрывке из начатой повести:

«Я себя спрашивал: могу ли я влюбиться в дурную? Вышло нет: я дурен и, следственно, женщина меня любить не может. Это ясно». Потом далее продолжает: «Если я умею подогреть в некоторых то, что называют капризом, то это стоило мне неимоверных трудов и жертв; но так как я знал поддельность этого чувства, внушенного мною, и благодарил за него только себя, то и сам не мог забыться до полной, безотчетной любви: к моей страсти примешивалось всегда немного злости; все это грустно — а правда!..»

В обществе Лермонтов был очень злоречив, но душу имел добрую: как его товарищ, знавший его близко, я в том убежден. Многие его недоброжелатели уверяли в противном и называли его беспокойным человеком...

Тысяча восемьсот тридцать седьмой год был несчастлив для нашего поэта, которого перевели из гвардии тем же чином в армию, в Нижегородский драгунский полк, стоявший в Грузии. В то время Лермонтов написал стихотворение на смерть А. С. Пушкина, убитого тогда на дуэли. Не удовольствовавшись первоначальным текстом, он через несколько дней прибавил к нему еще шестнадцать окончательных стихов, вызванных толками противной партии и имевших влияние на его участь...

Мне ничего не известно о пребывании его в Грузии и на Кавказе за этот год, в конце которого (или в начале следующего) он был возвращен снова в гвардию, сперва в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, а вскоре потом в прежний, где служил7. В феврале 1838 года, будучи еще в гродненских гусарах, при прощании с одним из своих товарищей того же полка М. И. Ц<ейдлеро>м, ехавшим на Кавказ для участвования в экспедиции против горцев, Лермонтов написал ему на память восемь стихов. Вот они:

Русский немец белокурый
Едет в дальнюю страну,
Где косматые гяуры
Вновь затеяли войну.
Едет он, томим печалью,
На могучий пир войны,
Но иной, не бранной, сталью
Мысли юноши полны.

В последнем двустишии есть очень милая игра слов; но я не имею право ее обнаружить8.

В начале 1840 года Лермонтова снова отправили на Кавказ, за дуэль его с молодым Барантом, сыном французского посланника. В апреле он уже был на пути из Петербурга в Ставрополь. Тогда-то, в дороге, он написал известное стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную... и проч.9.

Прибыв в эту «сторону южную», он отправился в горы, в экспедицию против чеченцев. Впоследствии он описал одно из дел с горцами в своем стихотворении «Валерик». В то время как Лермонтов уезжал на юг, издан был в первый раз его роман «Герой нашего времени»; через год уже вышло второе его издание10. Также при жизни поэта напечатаны были в одной книге его мелкие стихотворения, самые безукоризненные, как выразился о них покойный Белинский. До появления их вместе они помещаемы были почти исключительно в «Отечественных записках».

В конце 1840 года Лермонтову разрешен был приезд в Петербург на несколько месяцев. Перед окончанием этого отпуска и перед последним своим отъездом на Кавказ весною 1841 года он пробыл некоторое время в Москве и с удовольствием вспоминал о том. «Никогда я так не проводил приятно время, как этот раз в Москве», — сказал он мне, встретясь со мной при проезде своем через Тулу. Эта встреча моя с ним была последняя. В Туле он пробыл один день, для свидания с своей родною теткой, жившей в этом городе. Вместе с ним на Кавказ ехал его приятель и общий наш товарищ А. А. С<толыпи>н. Они оба у меня обедали и провели несколько часов. Лермонтов был весел и говорлив; перед вечером он уехал. Это было 15 апреля 1841 года, ровно за три месяца до его кровавой кончины. По приезде в Ставрополь он был уволен, перед экспедициею, на несколько времени в Пятигорск. Покойный П. А. Гвоздев, тоже его товарищ по юнкерской школе, бывший в то время на кавказских водах, рассказал мне о последних днях Лермонтова.

Восьмого июля он встретился с ним довольно поздно на пятигорском бульваре. Ночь была тихая и теплая. Они пошли ходить. Лермонтов был в странном расположении духа: то грустен, то вдруг становился он желчным и с сарказмом отзывался о жизни и обо всем его окружавшем. Между прочим, в разговоре он сказал:

«Чувствую — мне очень мало осталось жить». Через неделю после того он дрался на дуэли, близ пятигорского кладбища, у подошвы горы Машук11.

Вовсе не желая к воспоминанию о смерти Лермонтова примешивать мелодраматизма, которого при жизни своей он не терпел, ненавидя всякие эффекты, я невольно должен передать одну подробность о его конце, сообщенную мне П. А. Гвоздевым. 15 июля, с утра еще, над городом Пятигорском и горою Машук собиралась туча, и, как нарочно, сильная гроза разразилась ударом грома в то самое мгновение, как выстрел из пистолета поверг Лермонтова на землю*5. Буря и ливень так усилились, что несколько минут препятствовали положить тело убитого в экипаж. Наконец его привезли в Пятигорск. Гвоздев, услыхав о происшествии и не зная наверное, что случилось, в смутном ожидании отправился на квартиру Лермонтова и там увидел окровавленный труп поэта. Над ним рыдал его слуга. Все, там находившиеся, были в большом смущении. Грустно и больно было ему видеть бездыханным того, чья жизнь так много обещала! Невольно тогда приятелю моему пришли на память стихи убитого товарища:

Погиб поэт, невольник чести,
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и с жаждой мести,
Поникнув гордой головой...

1856 г. На Южном Буге

Сноски

*1 В то время юнкера, находившиеся в школе, считались в полках и носили каждый своего полка мундир. (Примеч. А. М. Меринского.)

*2 В то время Вонлярлярский тоже был юнкером лейб-гвардии Гусарского полка. Произведен офицером в гвардейские конно-пионеры. (Примеч. А. М. Меринского.)

*3 Хотя при эскадроне были трубачи, но как в отряде, шедшем в лагерь, находились подпрапорщики и кадеты, то подъем делался по барабанному бою. (Примеч. А. М. Меринского.)

*4 Бывший в то время командиром юнкерского эскадрона, покойный Алексей Степанович С<туне>ев, которого юнкера очень любили. (Примеч. А. М. Меринского.)

*5 В 5 часу пополудни. «Одесский вестник», 1841, № 63. (Примеч. А. М. Меринского.)

Примечания

    А. М. МЕРИНСКИЙ

    1 Мемуарист путает даты: Лермонтов переехал из Москвы в Петербург летом 1832 г. и поступил в юнкерскую школу в ноябре 1832 г.

    2 Отрывок из юнкерской поэмы «Уланша», приведенный Меринским, имеет разночтение с копией журнала «Школьная заря». Автограф «Юнкерской молитвы» не сохранился. Копия (ИРЛИ) не полностью адекватна тексту Меринского.

    3 Речь идет о незавершенном юношеском романе Лермонтова «Вадим» (1832—1834?), который ко времени написания воспоминаний Меринского еще не был опубликован. Впервые под названием

    «Юношеская повесть Лермонтова» был напечатан в журн. «Вестник Европы» (1873, кн. 10).

    4 Меринский ссылается на анонимную рецензию Белинского (Отечественные записки, 1841, № 9, отд. 6, с. 1—5). О незавершенных замыслах Лермонтова также рассказывает М. П. Глебов в передаче П. К. Мартьянова: «Всю дорогу от Шотландки до места дуэли Лермонтов был в хорошем расположении духа. Никаких предсмертных разговоров, никаких посмертных распоряжений от него Глебов не слыхал. Он ехал как будто на званый пир какой-нибудь. Все, что он высказал за время переезда, это — сожаление, что он не мог получить увольнение от службы в Петербурге и что ему в военной службе едва ли удастся осуществить задуманный труд. «Я выработал уже план, — говорил он Глебову, — двух романов: одного из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкою в Вене, и другого из кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране, и вот придется сидеть у моря и ждать погоды, когда можно будет приниматься за кладку их фундамента. Недели через две уже нужно будет отправиться в отряд, к осени пойдем в экспедицию, а из экспедиции когда вернемся!» (Мартьянов П. К. Дела и люди века, т. 2. СПб., 1893, с. 93—94).

    5 Юрьев отнес «Хаджи Абрека» не к издателю Смирдину, а к редактору журнала О. И. Сенковскому.

    6 Первое стихотворение Лермонтова, появившееся в печати, — «Весна» (Атеней, 1830, ч. 4, с. 113. Подпись: «L»).

    7 Лермонтов прибыл в л.-гв. Гродненский гусарский полк (Новгородская губ., первый округ военных поселений) 26 февраля 1838 г. 9 апреля того же года, по просьбе Е. А. Арсеньевой, переведен обратно в л.-гв. Гусарский полк.

    8 Об этом экспромте см. воспоминания М. И. Цейдлера на с. 255 наст. изд.

    9 Мемуарист ошибается: стихотворение «Тучи» написано Лермонтовым в начале мая у Карамзиных перед отъездом на Кавказ в 1840 г.

    10 Первое издание «Героя нашего времени» вышло в апреле 1840 г. (ценз. разр. 19 февраля 1840 г.), второе — в 1841 г. (ценз. разр. первой части романа — 19 февраля 1841 г., второй части — 3 мая 1841 г.). Предварительно отдельные части романа печатались в «Отечественных записках»: «Бэла» (1839, № 3, отд. 3, с. 167—212).

    «Фаталист» (1839, № 11, отд. 3, с. 146—158), «Тамань» (1840, № 2, отд. 3, с. 144—154).

    11 Павел Александрович Гвоздев — воспитанник юнкерской школы; в феврале 1837 г. написал стихотворный «Ответ М. Ю. Лермонтову на его стихи «Смерть Поэта». В первой половине 1837 г. Гвоздев был разжалован в солдаты и сослан на Кавказ. Хотя непосредственным поводом для исключения Гвоздева из юнкерской школы и не явилось его послание к Лермонтову, вероятно, слухи об этом стихотворении были первопричиной недоброжелательного отношения начальства к молодому юнкеру. На Кавказе Гвоздев сблизился с поэтом-декабристом А. И. Одоевским и продолжал встречаться с Лермонтовым. В день дуэли Лермонтова с Мартыновым Гвоздев находился в Пятигорске и откликнулся на гибель поэта стихотворением «Машук и Бештау (В день 15 июля 1841 года)»:

    Как старец маститый, исполнен раздумья,
            Стоит остроглавый Бешто,  —
    Стоит он и мыслит: «Суров и угрюм я,
            Но силен, могуч я зато!
    Ударит ли гром вдруг и эхо ущелья
            Насмешкой раздастся на злость,
    И, верно, в тот день уж ко мне в новоселье
            Земной не пожалует гость!..

    И дик я, и наг я, и голый мой камень
            Зеленым плющом не порос,
    Но с грудью, открытой на холод и пламень,
            Не дрогнув, глядит мой утес.
    Красуяся, брат мой гордится соседством,
            К пятам он готов моим пасть
    И рад поделиться богатым наследством,
            Но где его сила и власть?..»

    Умолкнул Бешто в ожиданье ответа
            И видит Машука чело,
    Как думой, туманом вдруг стало одето,
            И черную тучу несло
    По ребрам зеленым роскошного ската.
            И видит он дальше: Машук
    Готовит к ответу ответ без возврата
            Певца отторженного звук.

    Стеснилося сердце земного владыки,
            Он выронил вздох громовой,
    С ним выстрел раздался, раздались и клики,
            И пал наш поэт молодой!..
    Машук прояснялся луною полночи,
            Печально горело чело,
    И думы угрюмой сквозь влажные очи
            Привет посылал он Бешто.

    «О чем так задумчив, властитель твердыни,
            Бездушных и каменных груд?
    Мечтал ты родить во мне зависть гордыни,
            Но в этом напрасен твой труд!
    Богат я одеждой роскошной природы,
            Богат я и в недрах земли,
    Струею целебной текут мои воды
            И пользу векам принесли.

    Пред грудой камней твоих, грудой утробной,
            Могу я гордиться опять,  —
    Мой камень бесценный, то камень надгробный,
            Тот камень не в силах ты взять.
    Прикован ко мне он со смерти поэта,
            Как братский воспет наш союз.
    И ты преклонися главою атлета
            Пред прахом наперсника муз!»

               (Литературный критик, 1939,
                                  кн. 10-11, с. 247—248)

© 2000- NIV